Знатно мы пожгли монголов. Но если бы это был первый штурм — без ночных вылазок, без упорной борьбы, в том числе и с самим собой, со своими характерами и страхами, — можно было бы и запаниковать от того, что устроили нам ордынцы. Однако мы уже были воробьями стреляными. Каждый из нас прошёл через огонь, воду и медные трубы, и теперь даже самый юный ополченец знал: паника — это смерть. На опыте воевали.
А потом, когда готовились к очередному противостоянию…
— Муромские стяги! Зелёное знамя магометян! — раздались крики, когда монголы откатились на юг, вероятно, уходя прочь.
Но я был почти уверен, что противник что-то задумал.
— Ура! — кричали воины во всеобщей эйфории.
Интересно, а когда‑нибудь в истории ещё будет такой момент, чтобы христиане — пусть частично всё ещё язычники — радовались приходу мусульманских полков? Но это были булгары. И я, стоя на надвратной башне, радовался вместе со всеми.
Если бы союзники пришли чуть раньше, мы, возможно, разбили бы монголов ещё жёстче. Но лучше поздно, чем никогда. И теперь, чтобы не задумали ордынцы, они скорее всего изменят свои планы. Нас прежних не могли одолеть, а с таким подкреплением из булгар, но еще больше из русичей, мы и вылазки делать будем и нечего думать врагам, чтобы взять крепость.
С ходу, не теряя ни мгновения, наши союзники обрушились на жалкие остатки монгольского войска — на арьергард и часть обоза, которые ещё не успели отойти далеко. Союзники выскакивали на опалённые поля, где ещё недавно красовался густой лес, теперь превратившийся в чёрное пепелище.
И нет, силы, пришедшие к нам на выручку, численно даже уступали тем монголам, что ещё не успели уйти. Но ордынцы уже потеряли веру в победу. И сколько не приведи воинов, но если они думают не о победе, а о поражении и то и дело, но посматривают за спину, определяя пути к бегству…
Разве же такое воинство может победить? Нет. История знает много примеров, когда куда как малочисленные, но правильно настроенные и подготовленные воины, выигрывали схватки с многочисленной толпой.
Монголы ожидали, что мы вот‑вот выйдем из‑за стен крепости и ударим с двух сторон. В том числе и поэтому побежали так стремительно, что догнать их оказалось почти невозможно. Всех, но были те ордынцы, что чуть замешкались.
Даже когда они скрылись в лесу, уже нельзя было сказать, что это степняки. Они радовались зарослям, полагая, что конные отряды муромцев и булгар за ними уж точно не увяжутся.
Мы не успели выйти из крепости — вернее, я, конечно же, отправил отряды. Даже Коловрат попробовал кого‑то нагнать, но его дружина лишь пустила стрелы в спины монголов, предпочитая не входить в лесные чащи.
А мне почему‑то даже показалось, что наш славянский лес сам накажет степных завоевателей. Болота здесь раскинулись на многие вёрсты, и не всякий чужак сумеет выбраться живым. Так что пусть бегут. А мы потом по их следам пройдём — может, чего ценного заберём себе. Нам каждая сабля в пору. Еще учить будем ратных людей, наберем из охочих.
Уверен, воевать придётся и дальше. Всегда… Там же еще крестоносцы голову подымают. Так что укоротить этих гадов нужно. И сделаем это обязательно. Как мне кажется, с европейцами легче воевать, где-то более понятнее.
Скоро булгары, часть муромской дружины, много русичей-воинов без опознавательных стягов входили в крепость. Я даже в какой-то момент понервничал. Ведь пришедших было куда как больше, чем защитников. Но все прошло штатно, даже на позитиве. Все радовались друг другу.
Вошли и русские отряды. И я тут же спустился со своего наблюдательного пункта, чтобы и поздороваться и задать вектор боевой работы. Ну и… Краеугольным камнем был вопрос о лидерстве. Мало ли, какие тут личности прибыли. Все же русских больше тысячи, как не под полторы тысячи воинов. Кто-то же у них лидер. А у меня в подчинении сейчас не более шести сотен воинов в строю. Ну и в Половецкой крепости есть. Но это же не здесь, не на виду.
— Гурзув, я рад тебя видеть! — сказал я, обнимая своего булгарского друга.
Именно булгары первыми входили в Остров.
Да, нельзя говорить о том, что человек твой друг, если ты общался с ним всего пару дней, если он другой веры, другой нации — народа, который ещё недавно воевал с твоим. Но друг… Всё равно друг. И я не чувствовал никакой фальши или противоречия в том, что только что произнёс.
— Я привёл к тебе девять сотен воинов, — сказал мой булгарский союзник. — Это всё, кого я смог собрать. На всех едва хватило оружия. Но если ты мне дашь больше оружия, я приведу ещё тысячу.
Лишь после этих слов я обратил внимание на человека, которого никогда прежде не видел. Я его не узнавал — да и много ли я вообще знал людей в этом времени, кроме тех, кто меня окружал?
Это был мужественного вида молодой мужчина. Одет богато, доспех имел пластинчатый — такой, что впору князю носить.
— Брат мой! — воскликнул за моей спиной князь Владимир Юрьевич.
Что? Кто‑то из Юрьевичей ещё выжил? Причём этот был постарше Владимира. А я уже было решил поставить на то, что именно Владимир Юрьевич Московский станет тем самым князем, которому присягну и я, и которому дам силу, чтобы объединять другие русские земли. А тут…
— Я рад, брат, что ты тоже жив. Но вижу, что и тебя эти каты не пожалели, — произнёс кто‑то из стоявших рядом.
Я не успел разглядеть, кто это сказал.
Потом князь, брат Владимира, обернулся ко мне:
— А ты, стало быть, тот самый Ратмир, что унизил монголов? Слава о тебе дошла до моих ушей. И знай, что до многих дошла. И те, кто уже считал, что сопротивляться не выйдет, воспряли духом. Они со мной. И будут еще. Из тех, что сбежали к черемисам, но не нашли там себе места, — сказал какой-то там князь.
— Да, князь, это я. Но не серчай — не ведаю, кто ты, — ответил я несколько настороженно.
— Василько Константинович, сын великого князя Константина Всеволодовича, ростовский владетель, — представился он.
Ах, да! Об этом князе я читал. Помню такого — даже проникся к нему уважением, как к славному воину, который по глупости в иной реальности попал в плен к монголам после поражения своего дядьки, Юрия Всеволодовича, на реке Сити. Там он и сгинул.
И вот он — передо мной. Ещё один пример того, как я изменил историю. Московский князь, который тоже должен был умереть… И рядом с ним — ростовский князь.
— Много ли ты привёл людей под мою руку? — спросил я.
Вопрос имел куда более глубокий смысл, чем могло показаться на первый взгляд. Не он пришёл со своим войском, чтобы командовать здесь. Ростовский князь привёл людей, чтобы они подчинились мне.
Я готов подчиняться князю, это правильно будет. Не Рюрикович я и захоти себе власть и установление династии, то встречусь со всеми силами. Вот против такого, как мне кажется, все русские силы объединяться.
Но потом состоится мое подчинение, когда война будет выиграна, когда я сяду со своей любимой женой в каком‑нибудь поместье и буду его развивать, налаживать экономику Руси, показывать, как можно выращивать хлеб вдвое больше, чем нынче.
Мир будет после. Сейчас же необходимо единое командование. Если у меня получается бить монголов — а в иной реальности это не удавалось другим князьям, — то я не собираюсь отдавать бразды правления войсками.
Ростовский князь посмотрел на своего двоюродного брата, Владимира Московского. Он не задавал вопросов, но в воздухе повисла напряжённая пауза.
— Да, брат, я и сам подчиняюсь воеводе Ратмиру, — сказал Владимир Юрьевич. — Уж больно лихо он бьёт монголов. Но в иных вопросах Ратмир в подчинении моем.
В каких это таких вопросах? Но я не стал перечить. Может имеет ввиду Владимир, что я уже пообещал ему дать присягу, но позже и что все московские воины все равно смотрят на своего князя и я советуюсь с московским князем, порой и так, для проформы.
Ещё несколько мгновений неловкого молчания, после чего Василько произнёс:
— Я подчинялся воле великого князя владимирского Юрия Всеволодовича. И если ты, брат мой, единственный из выживших Юрьевичей, решил подчиниться воеводе, то и я не буду требовать для себя иного. Но и терпеть к себе какое‑либо неуважение не стану.
