убивать, и были убиты. Такова жизнь, а все сожаления — в пользу слабых. Но им не надо было погибать. Вся эта война — одно огромное заблуждение. Русские, японцы — тому же вормиксу вообще насрать. Что одни, что другие — лишь закуска.
Неправильно это, когда молодые люди, которым ещё жить да жить, погибают, не защищая саму жизнь, а преследуя чьи-то меркантильные интересы.
Да и вообще в преждевременной смерти нет ничего правильного.
Люди не должны погибать вот так, тем более — убивая брат брата.
Так что основой второй нашей композиции стали две фигуры. Два брата-близнеца, с нарочито лишёнными национальных особенностей, одинаковыми лицами. Два брата, пронзающих друг друга мечами.
Две каменные фигуры ростом метров под двадцать, если не больше — Ярик потрудился на славу. Потом, правда, пришлось его успокаивать — вспомнил своего брата, обрёкшего его на тысячу лет в разломе. Впрочем, устроенный ему всей нашей командой групповой сеанс психотерпаии не помешал Стражу методично перелопатить оставленный японцами металлолом.
После гибели армии прошло около месяца. Тела убрали сразу, а вот с металлом не успели. Началась зима, а в Приморье это — снегопады такие, что дороги в ущелья превращаются, а то местами и в тоннели. Японцы решили, что ничего с металлом до весны не случится, сгребли всё в одно место, да и оставили. Видимо, специально для нас.
В общем, спасибо японцам, они обеспечили нас металлом. И вокруг каменных исполинов вырос полукругом — за фигурами, если смотреть со стороны дороги — лес копий. Так их увидит проезжающий мимо. Копья со светящимися наконечниками, устремлённые в небо. Сто тысяч пятьсот сорок восемь — мы потратили час на подсчёты, но добились, чтобы количество копий в точности соответствовало числу погибших. И каждое «копьё» — труба, все разной длины.
Когда ближе у утру подул ветер, эти трубы запели. Ну как запели. Загудели так, что вибрация земли отозвалась ломотой в костях. Это не был скулёж раненого зверя, как бывает в ущельях. Это был рокот земли, недовольной гибелью своих сынов. Такой утробный звук, как перед землетрясением.
И теперь он здесь навсегда.
Потому что магия земли, благословение Лексы, участие Кодекса, который всё рассчитал и два красных разломных кристалла, которые я вмонтировал в фигуры воинов вместо сердец — гарантировали. Что этот памятник простоит тысячелетия. И вечно будет напоминать о случившемся в этих краях.
ㅤ
С третьим мы мудрить уже не стали. Но, взглянув на то, что получился, я сам едва сдержал слёзы. Потому что из всей цепочки монументов этот оказался самым мощным.
Чита. Нитка железной дороги, в направлении Улан-Удэ. Поворот, где с одной стороны отвесная скала, а с другой — автомобильная дорога.
То место, где я уничтожил поезд с «детьми императора».
И пусть многие из этих «деток» успели разменять пятый десяток, какое это имеет значение для метафоры? Кто там будет поло-возрастной анализ проводить?
Мы с Яриком сделали нишу в отвесной скале, и установили туда… обычную, только пятиметровую, детскую колыбель, сделанную из того, что осталось от того поезда и рельсов. Большую стальную колыбель.
А потом зажгли в нише вечный огонь.
— Не могу на это смотреть, — отвернулась Аня.
— Представляешь, сколько человек будет проезжать мимо каждый год? — напомнил я. — Уверен, каждый выглянет в окно.
— Здесь резкий поворот, поезда должны замедлять ход, — заметила Ариэль.
— Пусть смотрят, — покачал я головой. — Я бы напротив каждого военного ведомства такое поставил. Вот она, цена каждой войны.
ㅤ
Четвёртой, финальной нотой в нашем аккорде стал мост через Селенгу, на месте Великого Стояния. Войскам на обеих берегах велели отойти, и когда туман рассеялся, взору офигевших солдат, офицеров и просто местных жителей предстал прямой, как стрела, каменный мост шириной больше пятнадцати метров. От улицы Текстильной, через протоки, по островам Богородскому, Спасскому и Посельскому, к улице Театральной и далее до развязки на аэропорт — всего какие-то пять километров. В Арапахо мы с Яриком построили сотни километров дорог! Да, здесь сложнее ландшафт, геология, двадцатиградусный мороз и замёрзшие реки… Но мы справились!
Четыре обыкновенных чуда, объединённых одной идеей.
Мосты. Вот что объединяет людей.
И войны. Вот что разъединяет.
А всё начинается за стенами императорских дворцов, где имеющие власть решают, что строить — кровавые алтари или дороги.
И если кто-то после этого разнесённого на три с половиной тысячи километров памятника, состоящего из четырёх частей и возведённого за одну ночь, ещё чего-то не понял, то для самых тупых у меня отложен буравчик с ручкой.
ㅤ
— Мы не можем объявить войну Ацтекской Империи, — без обиняков заявил Голицын, встретив меня утром в своём рабочем кабинете.
— Зачем бы нам это делать? — удивился я.
— А как ещё добраться до Падшего ангела? — не меньше меня удивился император. — Ну, они же, ацтеки, будут защищать своего бога, разве нет?
— Для войны все против всех достаточно куда меньшего повода, — я устало опустился в кресло. — Вы хотите стать тем, кто кинет в пороховой погреб керосиновую лампу?
— Нет… — Голицын замялся. — Но и он нам теперь покоя не даст, не так ли?
— Основа силы любого тёмного бога — страх, — я потёр переносицу, собираясь с мыслями. — В случае с ацтеками — страх перед тварями эпицентра. После Японии займёмся Коломенским эпицентром, покажем тем же ацтекам, что есть иной путь, основанный не на страхе и не на жертвах.
— Так, Артём, — Голицын, выйдя из-за стола, подошёл ко мне, наклонился, заглянул в глаза. — Хватит. Ты сделал столько всего, что у меня на тебя орденов не хватит. Как друг тебе говорю, и как в недалёком будущем тесть. Отправляйся отдыхать. Возьми отпуск, невест, сгоняй…
— Куда? — я рассеянно посмотрел на императора.
— А знаешь что! Меня тут Могрим уже заколебал! Когда на Урал поедем, да когда поедем! Я же ему обещал, помнишь? Вот прихвати его — и отправляйся к гномам! Махиро на трон посадил, давай теперь Могрима! Заодно отдохнёшь, развеешься, там, говорят, места красивые…
— Хм… да некогда, Ваше Величество, — попытался возразить я.
Вместо ответа он включил телевизор, по которому, по всем каналом, шли репортажи с мест наших ночных приключений.
— Не величествуй мне тут давай. Что ещё тебе некогда, Артём? — начал закипать Голицын. — Коломенский периметр в процессе, процесс на Дальнем Востоке ты запустил, в Арапахо мир,
