он упрямо вздергивает подбородок и выходит под его лучи, поднимая лицо к небу в знак неповиновения. Эти несколько мгновений причиняют ему такую боль, что потом он вынужден часами оставаться в тени, содрогаясь всем телом.
Когда я наблюдаю за его мучениями, меня тошнит. Он один из немногих, кто мне дорог, и я хочу уничтожить все, что причиняет ему вред.
— Ти. Что с тобой происходит?
Он смотрит на меня.
— Ты действительно не знаешь?
Мои щеки горят.
— Иначе я бы не спрашивала.
— Я рожденный вампир. Рожденные вампиры могут наслаждаться солнцем, пока не начнется естественный процесс обращения. А потом солнце начинает причинять нам вред. Ослаблять нас. Даже если мы помним, как сильно мы его любили.
Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, когда я складываю все кусочки воедино. Конечно. Конечно, он вампир. И все же я отказывалась признавать это, уверенная, что вампир никогда бы не стал добровольно проводить время с кем-то вроде меня.
Ти издает глухой смешок.
— Ты не знала.
— Нет.
Вампир.
Я никогда раньше не встречала вампиров. Они посещают самые опасные районы Торна только после наступления темноты, а я не бываю в таких местах.
Это объясняет, почему Ти может быть так очевидно богат, не имея сигила. Это также объясняет, почему его сила так быстро растет. Буквально несколько дней назад он потянулся к ветке побольше и сломал ее с таким треском, что мы изумленно уставились друг на друга.
После этого он перестал прикасаться ко мне. Несколько раз его рука дергалась, когда я оказывалась рядом, как будто он хотел дотронуться, но не мог доверять себе, что не причинит мне боль.
И он не мог.
— Ты хочешь выпить мою кровь? — спрашиваю я, внезапно охваченная отчаянным любопытством.
На его лице мелькает отвращение.
— Нет. Я не буду пить кровь, пока не обращусь полностью. — Он долго молчит. — Ты теперь боишься меня?
Он отворачивается, и я изучаю его профиль. Его плечи опущены, поза обреченная. Вдруг я чувствую, как что-то сжимает мне грудь.
— Нет. Но, наверное, нам стоит начать встречаться по ночам, не думаешь?
Он резко поворачивает голову. И от ошеломленной благодарности в его глазах у меня перехватывает дыхание.
Теплая рука обхватывает мое лицо. Открыв глаза, я вижу, что Праймус склонился надо мной. У меня скручивает живот, и я бросаюсь на него, хватая шлем в отчаянной попытке сорвать.
Он отстраняется, чтобы я не достала его.
— Покажи мне свое лицо.
Он молчит.
Ярость пронзает меня, испепеляя любой намек на страх.
— Покажи мне свое гребаное лицо.
В тренировочном зале воцаряется тишина, и Праймус поднимает голову.
— Все вон.
Никто не спорит. Через мгновение мы остаемся одни.
Глубоко вздохнув, он снимает шлем. И мир перестает вращаться.
Да, он повзрослел, но я бы узнала эту неукротимую красоту где угодно.
Черты его лица стали грубее, густые темные брови подчеркивают мужественность, контрастируя с кожей. Когда-то летом она становилась на несколько оттенков темнее. Сейчас он бледнее, чем я когда-либо видела.
Все в нем стало жестким, от резких линий челюсти до сильного лба. Как будто любая мягкость была безжалостно уничтожена.
Я пробегаю взглядом по его острым скулам, идеальному, удивительно ровному носу и губам, которые когда-то нежно целовали мое ухо.
Его волосы на пару оттенков темнее моих медовых. Я запускала пальцы в эти волосы, нежно царапая ногтями его кожу головы, пока он практически не начинал мурлыкать.
Эти губы…
Они обычно приподнимались вверх с одной стороны, когда он был в хорошем настроении. И появлялась ямочка…
Я не могу дышать.
Между нами повисает тишина, пока я не заставляю себя посмотреть ему в глаза. Они по-прежнему цвета самых темных сапфиров.
Но там, где раньше кипела жизнь, теперь холод.
Они такие холодные.
— Тирнон, — шепчу я.
— Да, — отвечает он непринужденно, как будто только что не ударил меня под дых. — А теперь почему бы тебе не рассказать, что ты здесь делаешь?
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Я наклоняюсь и закрываю глаза, мгновенно отвергая эту новую, непрошенную реальность.
Тирнон имеет наглость вздохнуть и положить руку мне на плечо. Я отшатываюсь назад и приземляюсь на задницу.
Он замирает, и уверенность Брана во мне внезапно обретает смысл.
Он знает о моей истории с Тирноном. С Праймусом. И Тирнон, которого я знала, никогда бы не причинил мне вреда. Возможно, Бран решил, что я — его лучший шанс обойти гвардию Тирнона и подобраться к императору. И поэтому он заставил меня поклясться, что я не буду предупреждать Праймуса.
Всего несколько дней назад я поклялась найти слабость Праймуса.
Шесть лет назад я была этой слабостью.
Но глаза Тирнона встречаются с моими, и я вспоминаю один холодный факт: это не тот Тирнон, которого я знала.
Тирнон, которого я знала, никогда бы меня не бросил.
Мой следующий вздох напоминает всхлип, и выражение лица Тирнона становится напряженным.
— Что ты здесь делаешь? — снова спрашивает он.
Глаза горят, но я не позволю ему увидеть мои слезы.
— Что ты здесь делаешь? — мой голос истерически срывается.
Ничего. Он скрещивает руки, как будто у него в запасе все время мира. Я заставляю свой голос звучать спокойно.
— Ты — Праймус.
Это не вопрос, но он кивает. Его глаза по-прежнему такие холодные, что я едва могу на него смотреть.
— Ты никогда этого не хотела. Ты хотела стать целительницей, — говорит он. — Так что ты здесь делаешь? Как Кассия могла позволить тебе…
— Не смей произносить ее имя!
На его лице мелькает потрясение.
— Арвелл.
— Кассия мертва, — шиплю я.
Потрясение мгновенно сменяется ошеломленной скорбью.
— Как?
— Как? — Я снова истерически смеюсь. Когда он ничего не отвечает, я делаю шаг вперед, впервые вторгаясь в его личное пространство. — Она истекла кровью на моих руках, здесь, на арене над нами. Удивлена, что ты этого не видел — в конце концов, ты же должен был быть где-то здесь.
— Арвелл. — Мое имя — наполовину мольба, наполовину приказ.
— Я ждала тебя. Я ждала месяцами.
Годами. Это настоящая правда. Я ждала годами.
Тот слабый румянец, что появился на лице Тирнона, исчез.
— Мне жаль. Кассия…
— Я сказала, не произноси ее имени. — Внезапно у меня в горле встает комок, и говорить становится больно. — Она бы убила тебя за то, что ты сделал со мной.
Он долго смотрит на меня, и мы погружаемся в напряженное молчание. Наконец он берет свой шлем и отступает назад.
— Увидимся здесь завтра.
— О чем ты говоришь?
— Это ничего не меняет. Ты будешь здесь завтра
