понять.
— Убить тебя было бы самым разумным! — произнес он — Но я не убиваю женщин.
" Да неужели?"
— Тем более, ты моя жена.
Он помолчал, разглядывая ее лицо.
— И не отпущу. Не позволю уйти. Даже умереть не позволю, если ты этого захочешь!
Он отпустил ее подбородок и отошел.
— Ты останешься здесь, в замке. Но отныне ты не хозяйка, и даже не гостья. Ты — пленница. Твои прогулки ограничатся внутренним двором. Гретта будет сопровождать тебя повсюду. Письма, которые ты будешь писать, будут просматриваться. Попытка бегства…
Ему не было необходимости договаривать.
Это был приговор к пожизненному заключению в каменном мешке его крепости, в обществе его тайн и его опасного присутствия.
Он повернулся, подобрал с пола письма, аккуратно сложил их и убрал в потайное отделение. Потом подошел к двери, отпер ее.
— Иди! — сказал он, не оборачиваясь — И помни: ты переступила черту. Ты первая нарушила договор, который сама предложила. Доверие между нами, если оно когда-либо и было, мертво. Отныне ты живешь по моим правилам. Попробуй нарушить их — и увидишь, что будет.
Мегана вышла из кабинета в холодный полумрак коридора. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Она стояла, прислонившись к стене, и понимала, что проиграла вчистую. Она хотела узнать его планы, чтобы защититься. А узнала настолько много, что стала вечным заложником этих знаний. Она была в логове врага. И враг только что показал ей, что клетка, в которой она оказалась, имеет не только стены из камня, но и цепи его воли. И сбежать из нее будет невозможно.
Глава 16: Возвращение генерала. Часть первая
Тишина в замке Отшельника после ее «разоблачения» стала иной, звенящей, как натянутая струна. Мегана жила как призрак, блуждающий по каменным коридорам под неусыпным взглядом Гретты или одного из стражников. Ей разрешали гулять во внутреннем дворе-колодце, где высокие стены отсекали не только ветер, но и надежду. Разрешали брать книги из библиотеки, которые она читала, сидя у камина в своей комнате. Вот и все развлечения. И каждый ее шаг, каждый вздох находился под контролем.
Клауд почти не появлялся. Когда они сталкивались за едой, он был вежлив и холоден, как с чужим дипломатом. Того разговора в кабинете словно и не было, но напряжение висело в воздухе, плотное и невысказанное.
Именно в эту гробовую тишину, как удар грома в ясное небо, ворвалась весть: генерал Эрик Конард возвращается с южной границы. С триумфом.
Слухи принесли слуги, шепотом пересказывавшие друг другу новости из столицы, которые доходили сюда с опозданием, но от этого не менее ярко. Эрик разбил каринян-мародеров, захватил их предводителя, и укрепил границу. Король наградил его орденом и землями. Он — герой. И он возвращается в столицу с триумфом.
Мегана слушала эти перешептывания, сидя у окна в своей комнате. Эрик. Живой. Триумфатор. И ему, конечно, расскажут, что она здесь, замужем за Клаудом.
Она знала Эрика. Знала его пылкую, собственническую натуру, его упрямство, его неумение проигрывать.
В прошлой жизни его одержимость была полезным инструментом. Сейчас она не хотела, чтобы Эрик вмешался в ее судьбу, и пострадал из-за этого.
Ее опасения оправдались слишком скоро.
Однажды, после полудня, когда Клауд, как обычно, уехал по делам, на подъездной дороге к замку раздался грохот множества копыт и громкие, разудалые голоса. Мегана, выглянув из окна библиотеки на втором этаже, увидела отряд всадников в сине-белых мундирах — цвета Конардов. Во главе, на огромном гнедом жеребце, восседал Эрик.
Сердце замерло. Она отпрянула от окна, надеясь, что он не задержится. Но стражники у ворот, после короткого разговора, пропустили Конрада во внутренний двор. Приказ Клауда, видимо, гласил: впускать прославленных генералов.
Она замерла, прислушиваясь к звукам: тяжелые, уверенные шаги по каменным ступеням. Громкий голос, спрашивающий, где хозяйка.
Ей не разрешено принимать гостей, но разве кто-то может остановить Эрика Конрада?
Снова шаги. Они приближались.
Первой вошла Гретта, с докладом. А за ней, не дожидаясь приглашения, Эрик.
Он стоял на пороге, заполняя собой проем. Он изменился. Из красивого, беззаботного юноши превратился в мужчину. Загорелое, с резкими чертами лицо, шрам через бровь, уверенная, почти развязная манера держаться... На нем был генеральский мундир, украшенный новыми нашивками. Он выглядел так, как и обещал — победителем.
Мегана жестом отослала Гретту, уверенная, что та останется под дверью — слушать, о чем они с Эриком будут говорить.
Его голубые глаза, такие же яркие, но теперь с новым, жестким блеском, мгновенно нашли ее в полумраке комнаты.
— Мегги! — произнес он, и в его голосе звучала смесь торжества, боли и клокочущей ярости.
Он вошел, хлопнув дверью так, что с полок посыпалась пыль. Запах дороги, пота, кожи и чего-то нового — пороха, крови, власти — наполнил комнату.
— Эрик! — сказала она, отступая к камину — Поздравляю с возвращением. И с победой.
— С победой? — он рассмеялся, и сделал несколько шагов к ней — Да, я победил каринян. А вот на другом фронте, вижу, потерпел сокрушительное поражение.
Он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. Его взгляд скользнул по ее лицу, по фигуре, по кольцу на ее пальце, и в его глазах вспыхнула такая ненависть, что ей стало страшно.
— Замужем! За этим чертовым Отшельником, сыном опальной шлюхи! — слова вырывались из него, как плевки — Это шутка? Месть? За то, что я уехал? Я же сказал — дождись меня!
— Я ничего тебе не обещала, Эрик! — сказала она — Никогда.
— Не обещала словами! — он рванулся вперед и схватил ее за плечи, встряхнул — Но ты обещала всем своим видом! Каждым поцелуем, каждым прикосновением! Ты была моей! Моей!
— Я никогда никому не принадлежала! — вырвалось у нее, и она попыталась освободиться, но его хватка была стальной — Отпусти меня!
— И что, он лучше? — прошипел он, не обращая внимания на ее сопротивление.
Его лицо было искажено обидой и ревностью.
— Этот холодный, бесчувственный камень? Он что, умеет любить? Или просто взял тебя, как трофей? Я слышал вашу историю! Так он тебя и заполучил, да? Силой! И ты смирилась?
В его словах была такая боль, такое искреннее непонимание, что на мгновение Мегана почувствовала к нему ту же старую, горькую жалость. Которую нельзя было показывать.
— Это не твое дело, Эрик! — сказала
