Лола. — Я
делаю паузу, удерживая ее усталый взгляд. — Но сейчас ты падаешь с ног.
Губы и подбородок Лолы начинают дрожать еще сильнее, и в конце концов она не
выдерживает и громко всхлипывает, закрывая лицо ладонями. Я никогда бы не подумал, что может
быть так больно наблюдать за тем, как ломается женщина, которая улыбается абсолютно каждый
день и почти что питает своей энергией местную электростанцию.
Недолго думая, одной рукой я обхватываю плечи Лолы и притягиваю ее к себе.
Секунду. Всего секунду она не двигается. А потом настолько крепко обнимает меня, что я
поражаюсь силе, скрытой в этих хрупких руках.
— Я здесь. Иди спать, Ангел, — тихо говорю я ей в волосы.
Она медленно опускает руки и, запрокинув голову, смотрит на меня.
— Ангел? — хрипло и тихо произносит она.
Хм… вот мы и проговорились. Еще ни разу я не называл так Лолу вслух.
Я постукиваю ее по плечам и хмурюсь так, словно она несет полную чушь.
— Ты что, не видела эти крылья? Серьезно?
Она сопливо фыркает, и уголки ее губ слегка приподнимаются. Вот так, уже лучше.
— Ты чудак, Эшфорд.
— Иди спать, Эванс.
Она целует все еще рыдающего Лео в голову и делает шаг назад, потом еще один, но
не может удержаться от совета:
— Он любит, когда его качают.
Я усмехаюсь.
— Я заметил.
— И иногда ему помогает, если…
— Лола, — прерываю ее, потому что если она не остановится, то перескажет мне все
книги об обращении с младенцами.
В целом это не помешало бы, но сегодня можно обойтись и без этого.
Лола замолкает, а я мягко киваю в сторону лестницы и спальни.
— Иди.
Она стоит еще секунду. Потом разворачивается, поднимается по лестнице и исчезает
в комнате. Я остаюсь в полутемной гостиной с ее сыном на руках. Лео тихо всхлипывает,
уткнувшись мне в плечо. Я начинаю медленно ходить по комнате. Точно так же, как делает
всегда его мама.
Вперед.
Назад.
Вперед.
Назад.
— Ну что, чемпион, — тихо говорю я. — Похоже, сегодня дежурю я. И нам с тобой
срочно нужно научиться укачиваться.
Лео плачет и сжимает кожу на моей шее в своей маленькой ладошке. Мне приходится
подавить резкий вздох от неприятного укола боли, когда шрам, уходящий от затылка к
позвоночнику, натягивается.
Я иду в ванную, умываю покрасневшее маленькое личико и вытираю его полотенцем.
Лео слегка успокаивается.
— Зубы — полное дерьмо, да? Знаешь, с ними не становится легче никогда. Сейчас
они не могут вылезти, потом они начнут болеть, а потом и вовсе их придется удалить. Где
логика? А вся эта история с молочными и коренными? — хмурюсь я, возвращаясь в гостиную и
присаживаясь на диван. — Зачем так мучиться, чтобы у тебя выросли зубы, которые потом
выпадут…
Лео всхлипывает так болезненно, словно согласен со мной на все сто.
Я провожу рукой по дивану и натыкаюсь на книгу. На обложке изображено здание в
готическом стиле и какая-то секси-ведьма на метле.
— Что ж, — протягиваю я, открывая книгу где-то на середине. — Посмотрим.
Лео все еще всхлипывает, и я автоматически начинаю похлопывать его по спине, как
это всегда делает Лола. Получается, наверное, довольно жалко, но ребенок вроде не
протестует.
Я прочищаю горло.
— Итак, чемпион. Посмотрим, чем твоя мать развлекает себя по ночам. Не считая
твоих концертов, конечно.
Я читаю вслух первую строчку и сразу понимаю, что совершил ошибку.
— «Лорд Дамиан медленно провел пальцем по внутренней стороне бедра Эларии…»
Я замираю, а Лео прерывисто вздыхает. Взгляд переходит с книги на ребенка,
который навряд ли понимает в чем суть, но это не значит, что ему можно прочитать главу про
соитие ведьмы и лорда.
— Нет, — говорю я серьезно. — Это мы читать не будем.
Я перелистываю страницу, но там лорд Дамиан и вовсе потерял всякий контроль.
— Господи, Лола…
Я закрываю книгу ладонью, будто она может меня укусить. Лео снова начинает
хныкать.
— Ладно, ладно, — вздыхаю я. — Не нам судить твою мать. Хотя должен признаться,
что из-за нее я тоже глубоко увяз в этих историях.
Я снова открываю книгу, но теперь на первой странице и читаю осторожнее,
выискивая что-то… менее развратное.
— Вот. Нашел.
Я откашливаюсь и начинаю читать с таким выражением, с каким не озвучивал даже
Питера Пэна в школьном театре.
— «В академии существовало правило: никогда не доверять ведьме,
которая носит короткую юбку».
Лео всхлипывает еще раз, я слегка покачиваю его и снова показываю на эту ведьму
в чулках на метле.
— Видишь? — бормочу я. — Ей нельзя доверять.
Лео шлепает ладонью по книге, видимо призывая меня продолжить или заткнуться
навечно.
— «Но когда Элария поднялась на крышу башни, ветер растрепал волосы, и
клинок пронзил ее сердце…».
Я останавливаюсь, хотя Лео, похоже, нравится, потому что его завывания сходят на
нет.
— Черт, теперь это слишком жестоко. — Перелистываю страницу, а там кому-то
отрубают руки. — Ладно. Это пропустим.
Лео вдруг издает странный звук. Не плач, а скорее… заинтересованное сопение. Я
смотрю на него, проводя большим пальцем по покрасневшей щечке.
— Тебе нравится, да?
Он моргает своими огромными глазами, потому что это единственный язык общения,
на который он способен. Я пожимаю плечами.
— Ну, хорошо.
Мы читаем дальше, и с каждой страницей прерывистое из-за плача дыхание Лео
выравнивается. Я кладу его на диван ближе к подушке, а сам располагаюсь на боку с краю,
закинув руку ему за голову.
— «Башни академии возвышались над туманной долиной, и каждая из них
хранила свою тайну… Но какие тайны хранил лорд?»
Я сам не замечаю, как начинаю читать медленнее и уже не так выразительно.
Возможно, даже тише, будто рассказываю маленькому человеку секрет. Я делаю паузу и перевожу
взгляд с книги. Глаза Лео медленно закрываются, но он еще пару секунд пытается бороться,
моргает, смотрит на меня и так по кругу, пока окончательно не сдается.
Его дыхание становится ровным, а длинные ресницы слегка подрагивают на щеках.
— Если твоя мать узнает, что мы читали о том, как кому-то отрубают руки, чтобы
успокоиться и уснуть, — тихо говорю я, аккуратно закрывая книгу, — она, наверное, убьет
меня.
Я осторожно опускаюсь глубже на диван, поглаживая Лео по животу. И в этот момент
понимаю, что в доме впервые за несколько часов… тишина. Я смотрю на
лестницу, ведущую в спальню, надеясь, что наверху одна упрямая женщина тоже наконец-то спит.
Неожиданно одна простая вещь становится ясной как день. Я готов провести в этой
гостиной, на этом диване, где совсем не помещаюсь, всю ночь. Лишь быона наконец
выспалась.
