все равно
что-то внутри меня неприятно сжимается, будто вместе с его уходом из дома пропадет и то
странное, теплое ощущение, которое наполнило это утро.
Он слегка взъерошивает волосы Лео.
— С днем рождения, чемпион, — тихо говорит он. — И с первым зубом. Теперь ты
настоящий лев.
Лео тянется к его шее и на секунду цепляется маленькими пальцами за ворот
футболки, будто пытается удержать его здесь еще немного. Гарри аккуратно освобождается и
наклоняется чуть ближе ко мне.
— У меня сегодня важное совещание в главном департаменте в Миссуле, я не могу
его пропустить.
— Ты не обязан объяснять, — тихо говорю я, надеясь сохранить наш разговор в
тайне от двух пар сверхчувствительных ушей.
— Но я хочу, — он смотрит на меня серьезно и пристально. — Мне не нравится
мысль, что ты можешь расценить это как побег. Я не убегаю, хорошо?
Я киваю, крепче прижимая к себе Лео, который пытается вырваться, потому что его
бабушка продолжает шуршать этими чертовыми шарами позади меня.
— Спасибо за… — Ночь? Утро? За тебя? — Спасибо за все.
Гарри бросает на меня короткий взгляд. Всего секунду. Но в этой секунде столько
всего — невысказанного, теплого, немного опасного, — что мне приходится отвести глаза
первой.
— Увидимся позже, Лолс.
— Увидимся, — на выдохе говорю я.
Он выходит из кухни, затем из дома, и через пару секунд хлопает входная дверь.
В доме становится… странно тихо. Я бы сказала, даже одиноко, хотя кухня все еще
полна людей. Но почему в душе вдруг так опустело?
Я медленно опускаю Лео на пол, где он сразу начинает исследовать шарики,
которыми мама продолжает размахивать перед его лицом.
— Ну, — наконец говорит папа, — это было… познавательно.
— Папа, — предупреждаю я.
— Что? Я ничего не сказал!
— Ты сказал все выражением своего лица.
Мама тем временем смотрит на меня с той улыбкой, которая появляется у нее, когда
она чувствует, что вот-вот узнает что-то очень интересное.
— Значит, ты и Гаррисон Эшфорд… — медленно начинает она, когда мы перемещаемся
из кухни в гостиную, — я всегда знала, что этот мужчина дышит в твою сторону, как дракон.
— Что это вообще значит? — возмущается папа, опускаясь в кресло с Лео на руках.
Мама поворачивается к нему и поясняет:
— Очень горячо.
— Между нами ничего нет, — быстро говорю я.
Даже если что-то и есть, я никому не собираюсь об этом говорить. Мы еще сами не
понимаем, как к этому пришли и как оказались в секунде от поцелуя на кухне. Так что я не
собираюсь в очередной раз подтверждать свою ветреную натуру тем, что, кажется, начинаю
влюбляться в мужчину, который может заполучить любую женщину. Без ребенка.
Возможно, когда Гарри рядом, мой мозг превращается в сахарную вату, и очень
легко забыть о том, что не каждый захочет чего-то серьезного с женщиной и ее годовалым
сыном. Потому что да — отношения теперь работают иначе. Нельзя завести роман только со мной.
Теперь это всегда пакетное предложение.
Я и Лео. Лео и я.
Я, Лео и целый этаж игрушек. Я, Лео и вагон проблем.
Я смотрю на своего сына, который сидит на коленях папы и сосредоточенно пытается
засунуть шарик себе в рот.
Внезапно, вопреки всем тревогам, ловлю себя на мысли, что Гарри ни разу — ни
разу — не посмотрел на него так, будто он помеха.
Наоборот.
Иногда мне кажется, что этот мужчина смотрит на моего сына так, будто он — самое
естественное продолжение его собственной жизни. Но все равно я не хочу мечтать о чем-то
слишком сильно, чтобы потом не было слишком больно.
Мне хватило своей беспечности и романтизации всего, что только можно и нельзя, в
ту ночь, когда был зачат Лео. Казалось, что одна свободная ночь, когда ты можешь позволить
себе быть безрассудной и просто счастливой, должна закончиться просто сногсшибательным
флиртом, вкусной маргаритой и парочкой мозолей от босоножек.
Моя такая ночь закончилась беременностью от того, кто даже не узнал меня, когда
я решила сообщить ему о ребенке. Но стоит сказать: в лучах софитов придурок был слишком
красив. А я была падка на красоту и «темный взгляд», о котором пишут в книгах.
Жаль, что реальность слишком сильно отличается от вымысла. И если случайный секс
в книге заканчивается великой любовью, то в жизни это оборачивается глубочайшим потрясением.
— Лола, — осторожно говорит папа, — ты слишком долго молчишь. Это тревожный
знак.
Я закатываю глаза, а потом целую его в щеку, чтобы он уже наконец перестал
ворчать.
— Я просто думаю, папочка.
Мама ерзает на своем месте и нюхает плед, которым был накрыт Гарри.
— О Гарри?
— Да ты успокоишься или нет? — папа хмуро смотрит на нее.
— О, Джеймс, не ревнуй. Мы в браке больше двадцати лет, — она подходит к нему,
обхватывает его щеки и притягивает к себе для поцелуя. — Но это не значит, что я не могу
оценить красивого мужчину, с которым очень хорошо смотрится наша девочка.
А потом я думаю: как так вышло, что я родилась вот такой? Немного внеорбитной.
Ну… яблоко от яблони, полагаю.
— Я уже сказала, что у нас ничего нет.
— Да-да, — говорит мама таким тоном, что становится понятно: она верит мне
примерно так же, как полагается на существование единорогов.
Она подходит к окну гостиной.
— Матерь божья, Лола, иди сюда!
— Что там? — откликается папа вместо меня.
Я подхожу ближе, и мы обе смотрим через стекло на то, как Гаррисон Эшфорд решает
довести до сердечного приступа всю улицу.
Он, видимо, уже успел переодеться и побриться. Парадная форма, которую я вижу на
нем впервые, смотрится просто идеально. В какой-то момент мне даже становится жаль, что
невозможно просто нажать кнопку и сохранить этот образ где-нибудь в памяти, как фотографию.
Потому что… господи.
Темные форменные брюки сидят на нем так, будто были сшиты специально под его
длинные ноги и крепкие бедра. Идеально выглаженные стрелки тянутся вниз к начищенным до
зеркального блеска туфлям. Белая рубашка подчеркивает мощную линию груди и слегка
расстегнута, открывая ямочку между ключицами. Поверх нее наброшен черный китель, строгий и
безупречный, с блестящими пуговицами и аккуратным значком пожарной службы на груди. Все
сидит на нем так точно, что невозможно не заметить, насколько широки его плечи и как узко
сходится форма на талии.
Гарри держит в одной руке галстук и фуражку, а другой проводит по волосам,
слегка растрепанным ветром. Он открывает дверцу машины и на секунду останавливается,
поднимая голову, словно чувствует, что на него смотрят.
Я даже не замечаю, как
