жарит мясо, хотя весь город знает, что победителем
всегда объявит себя тот, у кого щипцы в руках.
Где-то играет не громкая, но живая музыка. Старый кантри и аккорды гитары, и
кто-то уже даже начал танцевать на утоптанной траве возле сарая.
Дети носятся между столами, как табун молодых жеребят. Кто-то запускает
бумажного змея, кто-то уже весь в мороженом, а трое мальчишек пытаются убедить друг друга,
что могут оседлать лошадь без седла.
Лошадь, судя по выражению морды, категорически против.
Я сажаю Лео на стул рядом с собой, пока он не решил снова отправиться
исследовать грязь. Он мгновенно находит ложку и начинает стучать ей по столу с энтузиазмом
барабанщика на рок-концерте.
— Идеальное чувство ритма, — бормочу я, оттягивая ворот льняной рубашки, чтобы
остудить разгоряченное тело.
Солнце висит высоко, теплый ветер колышет флаги, развешанные между столбами
ограды, и вокруг царит тот самый редкий момент, когда весь город словно перестает спешить.
Флэйминг умеет жить медленно. Но с детьми… эта медлительность почему-то
превращается в марафон.
— Ты выглядишь так, будто только что пробежала три мили, — раздается знакомый
голос.
Я поднимаю голову.
Лили стоит напротив с лимонадом в руках.
— Потому что я только что пробежала три мили, — говорю я. — За ребенком, который
не умеет ходить самостоятельно.
Лили смеется и переводит взгляд на Лео. Он в этот момент с победным криком
швыряет ложку на землю.
— Он выглядит довольным.
— А я-то какая довольная.
Лили ставит передо мной стакан и встает позади, чтобы заново завязать мне
покосившийся и растрепанный хвост.
— Пей.
Я делаю большой глоток лимонада, и прохлада наконец немного возвращает меня к
жизни.
— Спасибо, — выдыхаю я.
Лео в этот момент замечает что-то вдалеке, и его глаза загораются. Он резко
выпрямляется, начиная хлопать ладонями по столу.
Я уже знаю этот взгляд. Этот взгляд означает только одно.
Я медленно оборачиваюсь. И, конечно же… Гаррисон Эшфорд приближается к нам чуть
ли не вальсирующим шагом. Он идет через поле в выцветших джинсах и светлой футболке, которая
обтягивает его плечи так, будто ткань сама не ожидала, что ее наденут на такое тело.
Солнце цепляется за его волосы под бейсболкой, ветер слегка треплет их. Рядом
бегут Меган и Фокс, явно уверенные, что этот праздник устроили исключительно для них.
Лео издает радостный визг.
— О нет, — вздыхаю я.
— О да, — Лили ухмыляется и постукивает по моему подбородку. — Подними челюсть,
милая.
— Не начинай.
Она наклоняется ближе.
— Ты покраснела.
— Это солнце.
— Конечно, конечно.
Лили считает, что вокруг нас с Гарри вспыхивает, как она это называет,
«сексуальная волна», я считаю, что совершила ошибку, когда сказала ей, что у этого мужчины
красивый пресс.
Гарри замечает нас и улыбается. Клянусь, эта улыбка должна быть официально
запрещена в пределах одной мили от моего пульса.
Он подходит ближе и смотрит на Лео.
— Чемпион, — говорит он серьезно. — Слышал, ты сегодня побил рекорд по поеданию
песка.
Лео визжит так радостно, будто его только что официально наградили. Гарри
поднимает его на руки одним легким движением.
— Ну что, — шепчет он ему на ухо. — Покажешь мне, где тут лучшие лужи?
— Не смей, — предупреждаю я.
Он смотрит на меня с самым невинным выражением лица, на которое способен, и
прикладывает руку к груди.
— Я бы никогда.
Лили тихо фыркает, а я уже знаю, что через пять минут мой ребенок снова будет
выглядеть так, будто только что проиграл схватку с болотом. И почему-то… впервые за весь
день мне от этого не так уж и страшно, потому что если это предвещает хотя бы минуту тишины,
то я согласна.
Мама и папа, болтающие за противоположным концом стола с Саммерсами и Локвудами,
с интересом наблюдают за тем, как Лео перебирает в своих маленьких руках шевелюру Гарри,
пока он направляется к загону с жеребятами.
Лили уходит к Марку, который бежит с Джулией на плечах, хлопающей по рту как
индеец.
Я возвращаю взгляд к родителям как раз в тот момент, когда мама поигрывает
бровями. Господи, она так хочет устроить мою личную жизнь, что готова свести меня чуть ли не
с глухим Отисом.
Папа что-то шепчет ей на ухо, она кивает, а потом хихикает, как школьница,
прикладывая ладони к покрасневшим щекам.
Узел напряжения в моей груди слегка распускается, когда я наблюдаю за своими
счастливыми родителями. Их браку уже двадцать шесть лет, а папа до сих пор может заставить
маму краснеть.
Когда я забеременела Лео, то пребывала в глубокой депрессии. Не из-за того, что
у меня будет ребенок, который не планировался. Нет, я полюбила Лео при первом звуке его
сердца на УЗИ. Но… мысль о том, что у меня не будет такой же семьи, как у мамы с папой, как
у Саммерсов, как у Локвудов, слишком сильно давила на меня.
Я выросла в окружении любви. Любви от обоих родителей. Любви папы к маме. Той
самой тихой, постоянной любви, которая не кричит о себе, но живет в каждом маленьком жесте.
В том, как папа всегда сначала наливает кофе маме.
Как мама поправляет ворот его рубашки, даже когда он этого не замечает.
Как они смеются над одними и теми же шутками уже двадцать шесть лет.
Я выросла в доме, где любовь была чем-то таким же естественным, как утренний
свет на кухне. Поэтому, когда я узнала, что беременна… самым страшным для меня было не
будущее.
А пустота в этом будущем.
Я боялась, что Лео никогда не узнает того, что было у меня. Папу, который кружит
маму на кухне под старый кантри. Маму, которая смеется так громко, что даже соседям слышно.
Я боялась, что мой сын будет расти только со мной. И что однажды он спросит: «Мам, а где мой
папа?»
И мне придется ответить чем-то расплывчатым и неудобным, потому что его «папа»
действительно где-то. Возможно, все там же — в туалете клуба. А возможно, где-то строит свою
семью.
И я не могу его за это винить. Никто не планировал, что так получится. А решение
оставить Лео принадлежало только мне.
Я смотрю на Гарри, который держит Лео на руках возле загона с жеребятами. Мой
сын тянется к животным, смеется и хлопает ладошками по забору. А Гарри терпеливо позволяет
ему делать все, что угодно, будто это самая важная работа на свете. И где-то внутри меня
поднимается тихая, осторожная мысль о том, что возможна у меня все еще будет.
Не каждая женщина с ребенком получает второй шанс.
