в каменные плиты двора, и вся его огромная фигура — само воплощение сдержанной, смертоносной угрозы. На нем простая черная туника, но она лишь подчеркивает рельеф его могучих мышц — широченные плечи, мощную грудь, руки, толщиной с мои бедра, на которых вздулись вены от сжатых кулаков.
Его лицо — маска ледяного, собственнического гнева. Челюсти так сильно сжаты, что на них играют желваки, а губы превратились в тонкую, безжалостную линию.
Он смотрит на меня так, словно готов испепелить одним взглядом, и в его глазах, я клянусь, на мгновение вспыхивают и гаснут крошечные, адские искорки — отголоски его огненной магии.
А затем его взгляд медленно, с тяжелым презрением, переползает на моих спутников, и я вижу в нем лишь одно: обещание жестокой и быстрой расправы над теми, кто посмел коснуться его собственности.
— Поиграли в прятки? — рычит он. — Пора возвращаться, София.
Он делает один медленный шаг вперед.
Рикар и Лисандр реагируют одновременно, как единый механизм.
Они оба задвигают меня себе за спину.
— Уберитесь с дороги, — голос Варда низок и опасен. — Она идет со мной.
— Сегодня она не пойдет ни с кем из вас, — отвечает Лисандр, и его голос, спокойный и мелодичный, звучит в этой напряженной тишине громче, чем крик. — Твои права на нее, лорд Вард, всегда были лишь иллюзией.
Лисандр делает шаг вперед и встает лицом к лицу с Вардом. Он один, без доспехов, со шрамами на лице, но в его осанке столько королевского достоинства и несокрушимой власти, что даже Вард на мгновение останавливается.
— Артефакт свел нас вместе не для ваших диких игр, — продолжает Лисандр. — А для исполнения его воли. И я беру на себя ее защиту, не как Опора, а как ее будущий супруг.
Что?
Лисандр, не обращая внимания на мой шок, поворачивается к воинам, которые начали собираться на шум, и громко, на всю площадь, объявляет:
— Я объявляю о нашей помолвке! Испытания за право обладать ею окончены!
Слова падают, как камни в тихую воду, вызывая круги шока и недоумения.
И в этот момент из толпы, которая начала собираться, выходят жрецы во главе со Старцем. Я ожидаю, что они разгневаются, что они назовут Лисандра самозванцем…
Но… на их лицах абсолютный, чистый восторг. Жрецы восторженны.
— Свершилось! — восклицает старик, воздевая руки к небу.
Глава 40
В это мгновение я чувствую, как ледяные тиски отчаяния сжимают мое сердце.
Вард, до этого замерший от шока, приходит в себя первым.
Его широкие плечи начинают подрагивать. Затем смех вырывается наружу — громкий, грубый, без капли веселья, он эхом разносится по мертвенно-тихой площади, оскверняя священный трепет, оставленный голосом Артефакта.
Я смотрю на него, и по моей коже бегут мурашки.
Его смех наконец стихает, он опускает голову и обводит всех тяжелым, полным темного триумфа взглядом.
Жрецы съеживаются под его взором, лицо Лисандра превращается в ледяную маску.
— Помолвка? — рокочет Вард, делая шаг вперед, и стражники жрецов инстинктивно отступают перед волной его мощи. — Ты, старый интриган, и твой изуродованный щенок решили, что можете отменить волю Артефакта, который в кровавой битве выбрал нас? Я не признаю этого, — его голос становится ледяным, и он указывает на меня. — Она моя.
— И я, — рычит Ульф, вставая рядом с Вардом, его рука ложится на рукоять огромного топора. — Кровь клана Волка не смыть словами старого лжеца.
Эйнар молчит, но его позиция ясна — он медленно, без единого лишнего движения, вынимает свой меч из ножен. Сталь поет в наступившей тишине.
Лисандр и Рикар все еще стоят передо мной, готовые к бою.
Двор цитадели превращается в пороховую бочку, к которой уже поднесли факел.
И в этот самый момент, когда Вард готовится броситься в атаку, огромный кристалл на площади вспыхивает ослепительным, нестерпимым светом, заставляя всех, включая меня, зажмуриться и вскрикнуть от боли.
Это не теплый свет магии, скорее на холодное, безжалостное, божественное пламя.
Четыре обелиска вокруг артефакта гудят с невероятной силой. Два горящих столба — Рикара и троицы — вспыхивают так ярко, что кажется, будто внутри них бушуют звезды.
Два темных, неактивных столба начинают вибрировать, и по их черной поверхности пробегают тревожные, багровые искры.
Наступает абсолютная, неестественная тишина, вакуум, который давит на уши сильнее любого звука.
А затем у меня в голове на площади раздается древний, бесплотный голос. Он не мужской и не женский, подобен гулу самой земли, движению тектонических плит, шепоту звезд. Он абсолютен и непререкаем.
Мои колени подгибаются, и я бы упала, если бы не стоящие рядом Рикар и Лисандр, которые, судя по их искаженным болью лицам, испытывают то же самое.
Я нахожу в себе силы поднять взор и тут же понимаю, что каждый на площади слышит этот голос. Жрецы упали на колени и приклонились к земле, воины напряжены и смотрят на небо, будто голос доносится откуда-то с облака.
«Выбор не завершен», — произносит глас, и от этого ментального удара я едва не падаю на колени.
Я зажмуриваюсь и прижимаю руки к ушам, но это не помогает, потому что звук в моей голове.
«Все четыре опоры должны объединится».
Свет гаснет так же внезапно, как и появился. На площади воцаряется оглушительная, звенящая тишина.
Я медленно открываю глаза. Картина, представшая передо мной — застывший миг абсолютного шока.
Жрецы в ужасе. Их триумф, их радость сменились паникой и неверием. Старец смотрит на Артефакт с открытым ртом, его лицо пепельно-серое.
Их идеальный план только что был публично растоптан той самой силой, которой они пытались манипулировать.
В наступившей тишине первым звуком, который я слышу, становится тихий, сдавленный стон рядом со мной.
Оборачиваюсь в сторону Рикара.
Он все еще стоит, но его лицо бледно, как мел, а рука прижимается к одной из ран.
Забыв обо всех, я подхожу к нему, беру за руку — ладонь ледяная.
— Тебе нужно сесть, — говорю я, и мой голос в этой оглушительной тишине звучит неожиданно твердо.
Я помогаю ему дойти до края арены и присесть на низкий каменный бордюр.
Он тяжело опускается, морщась от боли, самодельная перевязка, которую я сделала в катакомбах, пропиталась кровью. Ему нужен настоящий лекарь.
Мой взгляд скользит по замершим в шоке воинам, по испуганным жрецам, и останавливается на знакомой фигуре в толпе слуг.
Тот самый молодой, щуплый парень-прислуга, который уже несколько раз попадался мне.
Я иду прямо к нему и осторожно касаюсь его руки.
Он вздрагивает, словно от удара, и мучительно краснеет, его глаза
