Финика. Если не давать подсказок, вряд ли можно подумать на кота, что спит у меня на руках.
Некоторое время мы молчим, но тишина не кажется неловкой.
— Я думал, ты спишь, — наконец говорит он, нарушая молчание. — После… прошлой ночи.
При упоминании об этом у меня вспыхивают щеки. Он замечает это даже в темноте. Какой внимательный…
Специально это сказал.
— Ты помнишь, что произошло? — спрашивает он прямо, без всяких уловок.
Я молча киваю. Я помню все. И его искусные ласки, и свой унизительный стон, и… свой приказ.
Помню каждое движение наших тел.
— Хорошо, — говорит он, и в его голосе нет ни капли смущения. — Значит, ты помнишь и о нашем долге. О моем долге перед тобой.
Я удивленно смотрю на него, потому что была уверена, что он забудет или сделает вид, что забыл.
— Вы… помните?
— Воин чести всегда помнит свои клятвы, — отвечает он просто. — Даже те, что даны в пылу страсти под действием магии. Ты приказала мне рассказать секрет Варда, когда… спросишь.
Я ошеломленно смотрю на него. На этого холодного, идеального убийцу, который стоит передо мной и со всей серьезностью говорит о том, что готов исполнить магическую клятву, потому что я приказала ему это во время нашей близости.
Абсурдность ситуации заставляет меня издать тихий, нервный смешок.
Эйнар смотрит на меня, не понимая.
— Что смешного?
— Ничего, — отвечаю я, качая головой. — Просто… этот мир. Я никогда к нему не привыкну.
Отвожу взгляд от звезд и снова опускаю глаза на ночной пейзаж.
Долина раскинулась внизу, как огромная чаша, до краев наполненная бархатной тьмой. Лунный свет заливает холодным серебром лишь вершины дальних холмов и извилистую, блестящую ленту реки у их подножия.
Когда я вновь поднимаю взгляд, Эйнар уже не стоит в углу балкона…
Он сделал несколько абсолютно бесшумных шагов и теперь нависает прямо надо мной.
Теперь стоит настолько близко, что я чувствую исходящий от него легкий прохладный ветерок, а в воздухе едва уловимо пахнет сталью и свежей травой.
Мое сердце, которое только начало успокаиваться, снова начинает биться быстрее, ударяясь о ребра испуганной птицей. Инстинктивно я делаю крошечный шаг назад, но каменные перила упираются мне в спину.
Я поднимаю веки и смотрю прямо в его лицо.
В полумраке ночи его черты кажутся еще более скульптурными, высеченными из камня. Высокие скулы резко очерчены тенями, делая его лицо одновременно аристократичным и хищным. Прямой, тонкий нос, кажется, никогда не выражает эмоций.
Сейчас он абсолютно спокоен, но я помню, каким жестким и непреклонным он может быть.
Мы молча смотрят друг другу в глаза.
Время словно замирает.
Я чувствую его близость всем своим телом. Запах его кожи, едва уловимое тепло, исходящее от него.
Мой взгляд скользит по его лицу, отмечая каждый изгиб, каждую тень. Внезапно я осознаю, насколько он красив — холодной, опасной красотой хищника.
Он наклоняет голову совсем чуть-чуть, его взгляд становится еще более пристальным, проникающим. Я чувствую, как по моей спине пробегает легкая дрожь.
Его лицо надвигается все ближе.
Я чувствую его дыхание на своих губах — прохладное и едва ощутимое.
Глава 44
Я чувствую его дыхание на своих губах — прохладное и едва ощутимое. Мой собственный вдох застревает в горле. Мир сужается до этого сантиметра пространства между нами.
В момент, когда Финик спрыгивает с моих рук и, фыркнув, поддевает лапкой дверь балкона, через мгновение скрываясь в коридорах цитадели…
Эйнар преодолевает расстояние между нами.
Он страстный, но его страсть холодная, как звездный свет… и нежный, но это похоже на нечто подвластное только ему.
Он не пытается сломить или поглотить меня, а… изучает. Его губы исследуют мои, язык скользит, дразня, пробуя, находя отклик там, где я и не подозревала о своей уязвимости.
Мое сердце срывается с цепи, колотится о ребра, но это уже не от страха, а от чистого, незамутненного шока и возбуждения. Я отвечаю ему, неумело, но отчаянно, пытаясь соответствовать его невероятной технике.
Мои пальцы вцепляются в ткань его рубахи, и я чувствую, как под ней напрягаются стальные мышцы. Он притягивает меня ближе, и наш поцелуй становится глубже, требовательнее, теряя свою отстраненную точность и наполняясь настоящим, живым огнем.
Поцелуй быстро перерастает в нечто большее.
Его холодный контроль дает трещину, уступая место настоящему, голодному желанию. Он издает тихий, гортанный звук, и его рука, до этого спокойно лежавшая на перилах, обвивает мою талию, прижимая меня к его твердому, мускулистому телу. Я чувствую его, как горячую сталь.
Другая его рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, и он меняет угол поцелуя, делая его глубже, требовательнее.
Через мгновение Эйнар отрывается от моих губ, но лишь для того, чтобы переместиться ниже, оставляя дорожку ледяных, обжигающих поцелуев на моей шее, на ключице.
Я запрокидываю голову, давая ему доступ, и чувствую, как он одним плавным, сильным движением прижимает меня к холодной каменной стене балкона.
Контраст между ледяным камнем за моей спиной и жаром его тела спереди сводит с ума.
Именно в этот момент, когда я уже готова полностью раствориться в этом ледяном пламени, слышу шум внизу.
Гул множества голосов, цокот копыт по камню, скрип десятков колес. Звук нарастает, становится все громче, нарушая ночную тишину цитадели.
Мы с Эйнаром неохотно отрываемся друг от друга.
Еще мгновение он смотрит на меня потемневшими глазами, а тогда отступает.
Я тяжело дышу, щеки пылают.
Эйнар, в отличие от меня, уже через секунду выглядит абсолютно спокойным и собранным, лишь его зрачки в лунном свете кажутся чуть шире обычного.
Мы оба подходим к краю балкона и оглянувшись, видим внизу невероятную картину.
Длинная вереница множества карет, освещенных факелами, веревочкой подъезжает к главному входу в цитадель. Кареты богато украшены, запряжены породистыми лошадьми.
Не похоже на военный отряд, скорее на прибытие знати.
— Что это? — спрашиваю шепотом.
Эйнар молчит, его лицо напряжено.
Из ближайшей большой кареты с позолотой выходит женщина.
Ее роскошное платье из глубоко-алого бархата, расшитое серебряными нитями и темными блестящими камнями, плотно облегает ее фигуру в верхней части, выгодно подчеркивая ее пышную грудь.
У талии платье круто расширяется книзу, образуя множество тяжелых складок, которые колышутся при ходьбе, намекая на крутые изгибы ее бедер. Длинные рукава, отороченные темным мехом, заканчиваются у запястий, открывая тонкие пальцы, унизанные перстнями с крупными самоцветами. Даже на таком расстоянии чувствуется исходящее от ее наряда богатство и влияние.
За нею из карет выпрыгивают десяток суетливых мужчин, очевидно,
