class="p1">Впрочем, пути здесь были наезжены. Быстро пронеслись резвые скакуны по зимнику, свернули на более узкую тропу, рассыпались облавой по лесу.
Впереди замечал северский владетель парчовые шапочки обеих княжон. Рядом с ними неловко вертелся долговязый Кнуд Лавард, облачённый в кольчатый доспех, в остроконечном шеломе русской ковки. Руки его в непомерно больших смешных рукавицах судорожно сжимали поводья. Возле датчанина постоянно обретались Мстиславовы гридни, заметно было, что непривычен принц к коню, едва в седле держится.
Вот посреди хвои показался красноватый хвост крупной белки. Первой успела выстрелить Агафья – ловкая оказалась девица. Стрела с добычей упала к ногам коня. Гридень, подобрав убитую белку, скупо похвалил дочь Мстислава:
– Добре, княжна. В самый глаз белке попала!
Агафья лишь слегка улыбнулась в ответ. Раскраснелись на морозе щёки юной дочери Мстислава, разгорячённая, исполненная азарта, метнулась она вперёд.
Всеволод-Кирилл вместе с Кнудом Лавардом поскакали за ней.
Снова стреляли они таившихся на ветвях деревьев рыжих белок. Но если каждый выстрел Агафьи оказывался точен, то Всеволод-Кирилл попадал то в дупло, то в ствол сосны. Кнуд Лавард и вовсе пустил стрелу в заросли кустарника.
– Ну вы и охотники! – воскликнула Агафья. Не выдержав, она прыснула со смеху, прикрыв рот и нос чёрной сафьяновой перщатой рукавицей с огненными узорами.
Кони вынесли всадников на небольшую полянку. Всю её занесло снегом. Вдали, у противоположного края поляны, мелькнуло вдруг что-то огненно-рыжее.
– Лисица! – указала Агафья.
Выхватив из колчана короткое копьецо – сулицу, понеслась она через поляну. Всеволод-Кирилл и Кнуд поспешили за ней. Сзади скакали гридни.
Увидел северский князь, как метнула Агафья сулицу, а затем круто остановилась и громко захлопала ладонями в рукавицах.
– Я попала! Будет мне воротник на кожух! – крикнула она.
Подъехали гридни, ловчие, стали наперебой расхваливать дочь Мстислава. Немного смущённо улыбалась юная девочка-подросток и смотрела, почти не отрывая взгляда, на Всеволода-Кирилла, то ли насмешливо, то ли серьёзно.
…На ночь остановились охотники в небольшом сельце на берегу скованного льдом Трубежа. Гридни развели костёр, в чёрное звёздное небо устремились искры пламени. Грелись, рассказывали друг другу разные случаи на охоте. Всеволод-Кирилл не слушал, смотрел он то на огонь, то на серые глаза своей невесты. Рядом с ней, взявшись за руки, сидели Ингеборг и Кнуд Лавард. Они шептались между собой, верно, говорили друг другу слова любви, и от этого едва слышного шепотка на душе у Ольговича становилось теплее.
…На следующей седьмице он вместе с братьями воротился в Новгород-Северский.
Глава 30
Воевода Дмитр Иворович окончил свой земной путь ранней весной, когда журчали весело ручьи на улицах, а буйные реки, освобождаясь ото льда, бурлили на крутых перекатах.
Умер старый сподвижник Мономаха тихо, утром, соборовавшись и приуготовившись к уходу в иной мир. Сыну перед тем успел молвить, чтоб не рыдал понапрасну, а понимал, что всё в руце Божией, что так и должно быть, иного не дано. Всему на сей грешной земле приходит свой срок.
Долго сидел в молчании Ивор у изголовья умершего. Вспоминал, как подсаживал его отец на коня, как учил владеть мечом, как выезжали они на охоту в приднепровских пущах. Помнил отрок и давешний их разговор прошлой осенью.
Слёз не было, была одна тягостная, до надрыва, скорбь. В углу тихо рыдала мать, за дверями покоя слышались всхлипывания сестёр.
Приходили проститься с воеводой его боевые товарищи, все в траурных чёрных мятелиях[149]. Вот Василий Бор кусает уста, едва не плачет, вот молодой сотский Адриан Почаин с тяжким вздохом опускает голову, вот воевода Козарин, старый соратник Дмитра, хмурит высокое чело. Разные подходят люди, знакомые и незнакомые, были такие, о коих Ивор и не ведал никогда. Вот один пожилой дружинник с глубокими шрамами на лице, не сдерживая слёз, говорит:
–Мы с воеводой Дмитром вместях на поганых хаживали, а на Суле пятнадцать лет тому Воинь[150] обороняли!
Об этих давних событиях ничего не знал Ивор, а вопрошать старика было не ко времени. Одно понимал: оставил по себе отец добрую память, и настолько хорошо помнили его люди, что даже спустя много лет скорбят, плачут навзрыд, не стесняясь слёз.
«Тако и жить надобно. Чтоб помнили словом добрым через десятилетия», – подумалось отроку.
Тело Дмитра уложили на запряжённые волами сани и повезли в Киев. Там надлежало схоронить его в ограде Андреевского монастыря. В монастырь сей покойный незадолго до кончины внёс богатый вклад.
Уже в стольном, когда отпевали усопшего в главном соборном храме монастыря, пришёл проститься со своим соратником князь Владимир Мономах. Стоял с непокрытой головой, молчаливый, сумрачный, весь погружённый в свои собственные мысли и воспоминания.
Вот Дмитр ещё совсем молодым юнцом вместе со старшими товарищами уходит в дозор под Сутейском, а после приносит известия о местонахождении польского войска и о двухродной сестре Мономаха Вышеславе, благодаря которой они тогда и замирились с ляхами. Вот жаркие сечи в земле чехов, ранение Дмитра в плечо, а вот он, посланный отцом Мономаха в стан русского воинства, приносит князю весть о кончине дядьки Святослава и отмене зимнего похода на Херсонес.
А вот злая сеча с половцами на берегах Молочной, вот стяг с архангелом Михаилом над воинством, и победа, и воевода Дмитр вместе с другими на пиру в Переяславле.
Давно гремели те пиры и битвы, другое наступило время, но по-прежнему то и дело приходится старому князю брать меч в руки. И как бы теперь пригодились ему ратное умение и мудрая мысль воеводы Дмитра! Но неостановим бег времени. Уходят былые соратники, на смену им идут молодые, исполненные честолюбивых надежд и помыслов.
Не сразу, но с некоторой досадой отметил Ивор, что среди провожающих отца в последний путь нет ни князя Ярополка, ни его ближников – Ольбега и Фомы Ратиборича и многих иных переяславцев. Тысяцкий Станислав, тот явился, постоял немного у гроба, но вскоре смешался с толпой у входа в собор. Зато, к немалому удивлению Ивора, возник вдруг перед ним Всеволод-Кирилл, высокий, полный, в чёрной мятелии, промолвил глухо:
– Скорбим с тобою вместе, отроче. Набольшим воеводою был твой отец.
Отошёл в сторону со свечой в руке, встал за спиной Мономаха, беззвучно зашептал молитву.
…После, когда на киевском дворе покойного состоялся, по обычаю, поминальный пир, нашёл старший Ольгович мгновение, подошёл к Ивору, молвил ободряюще:
– Разумею, тяжко оно. Но ты не кручинься излиха. У меня вот тоже в прошлое лето родитель почил в Бозе. Что поделать…Так жизнь устроена.
Потом внезапно, оглядевшись, добавил:
– Сестрёнки две у
