Мономах, грозно глянув на него, снова веско изрёк:
– Довольно! О нынешней ссоре забудем. Но ты, сыновец, за сыном Итларя всё же пристальней присматривай. Чую, лихая, буйная у него головушка!
Бояре переяславские согласно загудели, закивали. Совет в гриднице был на том окончен.
После Мстислав сказал отцу:
– Не верую Ольговичам. Волки они, в кустах затаившиеся.
Бывший при том разговоре Ярополк вспомнил тревоги и опасения княгини Елены.
Глава 28
Челядинка княгини Христины, немолодая седатая свейка, ближе к вечеру постучалась в покои к Ольговичам.
–Моя госпожа, Христина Ингесдоттер[145], желает видеть тебя, конунг Фсифлат, – коверкая слова, прохрипела она. – Я провожу.
Взяв в руку свечу, свейка прошла через возвышенные сени на женскую половину хором. Здесь было множество небольших камор, переходов, поворотов.
– Яко лабиринт Минотавров, – обронил Всеволод-Кирилл, послушно шагая за свейкой.
Челядинка тихонько хихикнула, криво усмехнулась, но тотчас лицо её приняло прежнее строгое выражение.
Они поднялись вверх по лестнице и очутились в просторной палате, щедро освещённой хоросами[146] на потолке и толстыми свечами в дорогих узорчатых подсвечниках на столе и на стенах.
В помещении жарко топили печи, тем не менее княгиня Христина сидела на высоком стольце в тёплой собольей шубе. И без того полная, казалась она в таком одеянии ещё толще.
В браке с Мстиславом родила Христина четверых сыновей и шесть дочерей. Старший сын, Всеволод-Гавриил, занял теперь отцово место в Новгороде. Второму, Изяславу, уже исполнилось четырнадцать лет, скоро, верно, и ему дадут стол отец и дед. Младшие, Святополк и Ростислав, совсем ещё дети.
Две дочери у Христины давно замужем. Мальфрида – за норвежским конунгом, Рогнеда – за волынским князем Ярославом Святополчичем. Самых младших дочерей, Евпраксию и Ксению, Христина с собой в Переяславль не взяла, оставила их в Белгороде на попечении мамок и нянек. Ещё две дочери – Ингеборг и Агафья – стояли сейчас возле матери в палате. Облачены они были в платья из дорогой восточной тафты. Волосы княжон были заплетены в косы, головы стягивали серебряные обручи.
Сейчас Всеволод-Кирилл смог как следует рассмотреть обеих девочек.
Агафья, хоть и младше была почти на три года сестры, выглядела старше, была выше ростом. Ингеборг, приземистая, полноватая, более походила на отца, хотя волосы и глаза у неё были светлыми, в отличие от Мстислава.
Агафья же, видно, ростом выдалась в мать. Правда, в чертах лица её проглядывало некоторое сходство и с Мстиславом, и с Мономахом. Глаза Агафья имела большие, серые, волосы светлые, как у сестры и у матери, стан тонкий.
Носы у обеих княжон были тонкие и прямые, тогда как у Христины нос был широк и сильно вздёрнут.
Всё это успел углядеть Всеволод-Кирилл до того мгновения, как княгиня Христина пригласила его сесть на лавку и заговорила:
– Позвала тебя сюда, мой будущий зять, ибо желаю вопросить: что это твои люди учинили утром на княжьем дворе?!
Не успел Ольгович ответить, как встряла в их толковню Агафья:
– Твой головорез, такой чёрный, страшный, чуть не убил боярина Ольбега!
– У них давняя вражда, дорогая княжна! Ольбег – кровник Итларевича, – коротко отмолвил Всеволод-Кирилл, досадуя, что опять вынужден оправдываться.
–Боярин Ольбег – лучший ратник у князя Владимира!– повысив голос, властно изрекла Христина.– Как сказали бы у нас в Свитьоде[147] – первый меч королевства! На Руси таких, как он, называют храбрами!
– Раз Итларевич едва его не зарубил, стало быть, не самый ваш Ольбег лихой вояка! – съязвил Всеволод-Кирилл.
Агафья неожиданно громко расхохоталась, княгиня Христина же недовольно поморщилась.
– Хочу убедиться, – перевела она разговор на другое, – что отдаю дочь в надёжные руки. И мне не по нраву, Кир, – дозволь так тебя называть, – что твои люди враждуют с моими… с нашими людьми.
– Никакой вражды нет, уважаемая княгиня, – поспешил успокоить её Всеволод-Кирилл. – Вражда Ольбега с Итларевичем – их частное дело. Это отзвук былых, прежних противостояний князя Владимира и моего покойного отца.
– Хотелось бы верить тебе, Кир, – княгиня Христина слегка наклонила голову.
Заблестели в свете свечей золотые колты, прикреплённые к её высокой кике[148].
В палате воцарилось на некоторое время молчание. Глядела вдаль, поверх Ольговича, княгиня Христина; робко, как испуганная мышка, искоса поглядывала на него тихая Ингеборг; задумчивая Агафья смотрела куда-то в сторону, поглаживая перстом носик.
– Мне пора идти, – оборвал молчание Всеволод-Кирилл.
– Ступай, – с глубоким вздохом отозвалась Христина.
Одолевали её сомнения. Не знала жена Мстислава мыслей и чаяний своей дочери.
Глава 29
В переяславском соборе Архистратига Михаила состоялось торжественное обручение Всеволода-Кирилла с юной Агафьей. Отливало золотом на персте Ольговича кольцо, и такое же красовалось на пальчике дочери Мстислава. Девочка-подросток гордо тянула вверх голову и бросала на Всеволода-Кирилла чуть насмешливые выразительные взгляды.
Стройно пел хор; голоса певчих, отражаясь от куполов и стен, мерно разливались по огромному пространству храма.
…Мономах возвращался к себе в Киев и перед самым отъездом пообещал Всеволоду-Кириллу, что уже летом Агафью привезут в Чернигов, где и сыграна будет свадьба.
На том и порешили князья. Отбыл в свой черниговский удел старый Давид Святославич, Мстислав с семейством тоже собирался воротиться в Белгород на берегах Ирпеня. Готовилась отбыть в далёкую Данию Ингеборг со своим женихом, Кнудом Лавардом. Надлежало ехать и Всеволоду-Кириллу с братьями.
В один из зимних дней вдруг явился к старшему Ольговичу Мстиславов отрок, светловолосый новгородец:
– Княжны Агафья и Ингеборг порешили охотою развлечься, белок да зайцев пострелять в лесу. Кличут и тебя, княже.
Хоть и был Всеволод-Кирилл охотником весьма посредственным, но отказываться от приглашения невесты счёл неудобным.
…Охота была в те времена и для князей, а тем паче для простолюдинов важным промыслом. Из шкур зверей шили одежды, мясо шло в пищу. Свои угодья охотничьи имелись и у монастырей, и у бояр, что уж о князьях говорить.
Всеволод-Кирилл храбростью и ловкостью на ловах не отличался. Медведя валили гурьбой, вместе с братьями и ближними дружинниками, за оленями и лосями тоже гнались всем скопом, пуская стрелы, туров же диких старший Ольгович вовсе боялся и старался держаться от них подальше. Не силач он был, не храбрец. Из троих братьев Ольговичей только Игорь выделялся охотничьим пылом, чем походил на покойного деда, князя Святослава Ярославича, страстного и неутомимого охотника.
…Следующим утром Всеволод-Кирилл с десятком гридней присоединился к отряду вершников, скачущих из Переяславля на северо-восток, в сторону густого смешанного леса. Простирался сей лес на много вёрст, захватывал не только переяславские владения, но и часть Черниговской земли.
