как мутный кисель.
Тьма — естественная среда обитания многих двоедушников. Темнота — то пространство, где обитают тайны.
Звёзд не видно, тучи разлеглись толстым одеялом, однако не было и дождя, воздух был спокоен, пахло мокрой холодной глиной, сырой озёрной водой.
Весь Колдухин располагался на южном берегу Малой Атаманки у сильно вытянутого озера Камколь. Вдоль берегов шла улица Озёрная, дома стояли неровно, но никогда на самом берегу, они были отделены от озера огородами.
И если Малая Атаманка была светлой неширокой речкой, вечно журчащей, глубокой и чистой до прозрачности, то впадала она в Камколь с тяжёлыми зелёными водами. Грузными, словно Камколь было живых существом, старым и вредным.
Сейчас же, при свете луны, воды озера казались чёрными, а корпуса и трубы кирпичного завода — хребтами драконов или доисторических чудовищ, застывшими возле берега.
— Смотри! — Василиса дёрнула меня за рукав, хотя и так ясно: там, на противоположном, северном берегу, находится «нечто».
Отражаясь в чёрной глади озера, виднелась фигура. Гигантский, высотой с коня, силуэт собаки, только слишком уж вытянутой, чтобы даже условно считаться нормальным. Шерсть была чёрной и отлично скрывала бы монстра во тьме, если бы эта шерсть не полыхала бы огнём, редкими жирными всполохами как при горении сырой нефти. Глаза — два круглых светящихся угля, словно существо изнутри состояло из раскалённой вулканической лавы.
Тварь выла. Отдалённо это напоминало то, как воют обычные псы, тут была и тоска, зов, обращение к Луне.
Но он был жутким, неестественным, раздирающим нервы, как перетянутые струны. Этот вой рвал саму ткань ночи, вытягивая наружу все фобии и притаившиеся в уголках души страхи.
От него не спрятаться под подушкой, от него хочется бежать, что есть сил, пока ноги в состоянии ходить.
В воющей пасти не видно зубов, только дыра, из которой несётся дымящийся, насыщенный жар, как из доменной печи.
В следующее мгновение откликнулись собаки по всему Колдухину. Повсюду раздался лай, а потом вой. Но вытьё это не то, каким обычно вторят стае вожаки, не то, каким поддерживают сигнал от своего… В этом вое слышен ужас, невыразимая, ничем не сдержанная паника. Можно было бы подумать, что это псарня взбесилась, но звук вылетающий вовсе не звериный, а скорее отчаянный, как крик испуганного ребёнка. Собаки Колдухина были испуганы, они были подавлены, они выли, потому что не могли иначе, выли, словно вот-вот умрут от страха.
Мы с Василисой дошли до самой границы воды.
— Василиса, видишь? Ты ведь тоже видишь? Это не какая-то тварь из ночных кошмаров. Это не пёс и не собака, это…
Я всматриваюсь в огоньки-глаза, в странный свет шерсти. Волосы на руках встают дыбом… у меня, у Водяного, привыкшего к любым чудесам!
— Это… вероятно, двоедушник, — говорю я, и сам не до конца верю. — Но такой, с каким я не сталкивался. Может быть, что-то, связанное с теми бесами, которых мы, ты и Денис, перебили у опорника? Помнишь?
Василиса сразу встряхивает головой, слишком резко:
— Нет. То есть, помню, конечно, никогда не жаловалась на память. Но он не двоедушник, Вадим. Ты забыл, что такое наше племя? Двоедушник — это, по сути, существо, у которого две души: одна человеческая, другая магическая — стихийная, звериная. Но у этого… — она мотает рукой в сторону того гигантского жуткого «пса». — У этого НЕТ человеческой души. Это — мистическая сущность в чистом виде. Даже без примеси человеческого начала. Это не тень, не оборотень, это что-то старое. Может быть, что-то чужое даже для нас. Без рода и корня, без привязки к нашему миру.
От холода немели пальцы, кажется, вот-вот пойдёт снег, а озеро подёрнется льдом.
— Но ведь, если оно появилось… — говорю я, не в силах отвести взгляд от монстра по ту сторону озера. — Оно значит что-то. Не может просто так — внезапно, исчезновение Тамары, появление Вилены. Я в совпадения не верю.
Тварь на берегу вытянула шею, замолчала и словно бы нюхала воздух.
Несколько секунд паузы и… Горящая собака снова воет, в этот раз чуть тише, чем до этого. Ночь резонирует ей в ответ. Ещё один вой, прощальный, хриплый. И вдруг… ни вспышки, ни дыма, ни снопа искр, фигура пса вдруг перестала светиться и позволила самой тьме поглотить её.
И следом, как по команде, собаки по всему поселку разом смолкли. В ушах тишина, после которой кажется, что посёлок умер. Даже ветер перестал ходить по берегам.
Мы оставались на берегу, я и Василиса. Оба живые, но с ощущением, что мы стали свидетелем чего-то нового.
У меня во рту был горький привкус, а сам воздух вокруг, казалось, был наэлектризован.
Василиса, наконец, выдыхает:
— Если эта тварь пришла сама — это плохо. А если её позвали…
Василиса, только начав говорить, замолкает.
— Пошли чай допьём. А может быть, хочешь коньяку?
Девушка помотала головой, но отрицательно.
* * *
Меня потряхивало до утра, ощущения были не типичные, чтобы кто-то или что-то меня напугало. Опять-таки надо помнить, что я администратор мегалита, меня даже такой пёсик не вдруг победит.
Чтобы абстрагироваться от страха, я проанализирован увиденное и подумал над тем, что существо не атаковало, оно лишь выло в сторону посёлка. Хотя бы не бегало по улицам, никого не хватало, но вектор его психологической атаки вполне очевиден, это Колдухин.
Утро застало меня на крыльце, с чашкой чёрного кофе в одной руке, второй я лениво пытался привести волосы в порядок, но это не очень-то получалось, дреды вели свою непокорную жизнь. Они немного отросли, сильнее спутались, я никак не мог привыкнуть к этой причёске.
Воздух был свеж, чист, спокоен, будто кошмар о жутком псе приснился.
Я двигался по инерции: зубная щетка, куртка, привычный маршрут к почте. Земля отсырела, в лужах отражалось серое, беспросветное небо, словно в нем застряли целая ночь и её голос.
Работать почтальоном — возвращает к реальности, это якорь. Что бы ни случилось, надо развозить газеты, а сканворды сами себя не донесут до народа.
На почте, около вскипевшего чайника, восседала Мария Антоновна.
— Доброе утро, босс! — поприветствовал я её.
— Доброе, Вадим, — ответила она. — Вид у тебя не выспавшийся. В компьютер играл?
— Не совсем так. Но в целом соглашусь, ночь была беспокойная, это точно. А как там Ирина?
Баба Маша вздохнула и вздёрнула брови:
— Много спит, утром еле разбудила. Каша остывает, как поест, так лицо
