флюгером на крыше так хорошо знакомой Дэниелу церкви. И там, в самой середке, две фигуры, мужчина и женщина, несомненно влюбленные, но не прекрасные, а гротескно-пафосные, воздевали к небу Лотарингский крест. Над ними в закатном небе красовалась надпись: In hoc signo vinces[82].
– Битва у Мульвийского моста, – сказал Дэниел.
– Что это за битва?
– В 312 году императоры Константин и Максенций сошлись в битве на реке Тибр. Константину было видение сияющего креста, во время которого он услышал как раз эти слова: «Сим победиши». Тогда он велел начертать этот лозунг на щитах своих солдат, после чего они одержали победу над Максенцием и Константин вернул себе императорский престол. Он сделал христианство государственной религией империи, а остальное, как говорится, уже история.
– Но здесь нет моста, – сказал Нед.
– Нет, это же просто аллюзия. Интересно, что она значит?
– Лотарингский крест, – сказал Нед, – в войну был символом «Свободной Франции» [83], ведь так?
– Да. Но это не похоже на официальную пропаганду.
Что это, сатира на войну? Выпад против религии и против империи? История любви на фоне руин?
– Я не удивлен, что эта фреска спрятана тут. Вряд ли офицеры сочли бы, что такой сюжет может поднять боевой дух солдат.
– Вряд ли, – согласился Дэниел и вдруг вспомнил о недавних событиях. – Дэн, давно ли тут кто-то пользовался очагом, как вам кажется?
– Не знаю. Думаю, недавно, а что?
– Я об убийстве.
Восторг Неда сменился удивлением.
– О господи, а я и не подумал!
– Нужно немедленно вызвать полицию. Может, вы нашли что-то еще?
– Нет. Вроде бы нет. Вы думаете, убийца Энтони мог прятаться здесь?
– Я не знаю, но мы должны сообщать полиции обо всем, что вызывает подозрения.
Тоном, не терпящим возражений, он подозвал собак, деловито обнюхивавших грот, и собаки послушно прибежали к нему с мокрыми брюшками и принялись вслед за ним взбираться по лестнице.
– Оставайтесь здесь, Нед. Ничего не трогайте и никого сюда не впускайте. Я пойду домой и оттуда вызову детектива-сержанта.
Как оказалось, детектив-сержант Ванлу как раз был в деревне – допрашивал свидетелей – и поэтому сразу же явился в ректорский дом. Собаки с лаем кинулись на него, но он наклонился, погладил их – и мгновение спустя они уже катались перед ним по полу, подставляя ему свои все еще влажные брюшки, что несколько удивило Дэниела: слишком уж не вязалось с мрачной причиной вызова. Они поспешили обратно в купальню. Нед караулил у черного хода, похожий, как вдруг понял Дэниел, на капрала Джонса из «Папочкиной армии» [84].
– Детектив-сержант Ванлу, это мистер Твейт.
– Здрасьте, – сказал Нед. Когда он нервничал, его йоркширский выговор был заметнее.
Они показали детективу-сержанту очаг и кружку, и Нед признался, что брал ее в руки и рассматривал, так что, вероятно, смахнул пыль и затоптал грязь, в которой могли остаться следы.
– Напрасно вы это сделали, сэр, – сказал детектив-сержант Ванлу. – Никогда не надо трогать улики.
– Я ж не знал, что это улики, – ответил Нед. – Я не подумал про убийство. Я интересуюсь участниками движения «Свободная Франция», которые жили здесь во время войны, и подумал, что это все может быть как-то с ними связано. Фреска вот просто замечательная. Интересно, кто-нибудь помнит, как ее нарисовали?
Детективу-сержанту фреска, однако, не показалась замечательной: он лишь бросил на нее беглый взгляд и связался с кем-то по рации. Снова приехала бригада криминалистов и опечатала купальню бело-голубой лентой. Теперь в самом центре искусно созданного ландшафта появился крохотный, но красноречивый памятник свершившейся трагедии, и его было видно из окон библиотеки, стоявшей в полумиле от купальни по ту сторону парка.
15
Алекс де Флорес стоял у окна библиотеки и смотрел на пруд и на купальню за ним, теперь, как и церковь, опечатанную лентой. Стоял он молча и неподвижно, пока не услышал за спиной шлепанье плоских туфель Гонории.
– Привет, – сказал он. – В купальне что-то стряслось.
Гонория тоже подошла к окну. От ее дыхания стекло слегка запотело.
– Что происходит?
– Купальню опечатала полиция. Это даже отсюда видно. А еще я вижу Дэниела, он в своем воротничке.
– Да, а вон те две коричневые точки у его ног – это Космо и Хильда. И вон еще кто-то.
– Кажется, это Нед Твейт.
– Бывший директор школы? А что он там делает?
– Он интересуется местной историей. – Алекс поморщился.
– Как думаешь, что они там нашли?
– Не знаю.
Алекс отошел от окна, сел на уютный диван поближе к камину и открыл «Алую книгу» Рептона. Она была написана в девяностых годах XVIII века и содержала детальный план: как улучшить в чемптонском ландшафте то, что уже прежде улучшил его предшественник, и тем самым разрушить продуманный план Способного Брауна, составленный тридцатью годами раньше.
Вдруг Алекс сказал:
– Фреска!
Гонория посмотрела на него.
– Да ладно, фреска как фреска, зачем она полиции?
– Из-за нее туда пошел Нед Твейт. Он интересуется «Свободной Францией», делает про нее проект. Он и с папочкой об этом говорил.
Гонория тоже отошла от окна и плюхнулась на другой диван, напротив Алекса.
– Это должно быть как-то связано с убийством. Возможно, там прятался убийца?
– Странное он выбрал место, чтобы прятаться, один из прелестнейших рептоновских cottages ornés[85] меньше чем в миле от места преступления.
– Но ты же там иногда прячешься.
– Я, моя милая, никого не убивал. Пока еще. Но там в любом случае кто-то бывает.
– Кто?
– Не знаю кто, но кто-то точно бывает.
– Дети из деревни?
– Вряд ли. Этот человек не оставляет после себя мусора. Наоборот, он там прибирается: так мы и понимаем, что там был кто-то еще. А вдруг это и правда убийца? Чистоплотный чемптонский маньяк.
– Помнишь, как я в первый раз тебя туда привела?
Алекс поморщился:
– Мне до сих пор кошмары снятся.
Гонория рассмеялась:
– Кажется, я сказала тебе, что там живет ведьма? Которая превращает людей в чудовищ и лепит на стену?
– Именно. А однажды ты повела меня ночью на них посмотреть, а потом убежала куда-то с фонариком и оставила меня в темноте. Я орал от страха.
– Ты даже описался!
Взгляд Гонории упал на раскрытую «Алую книгу».
– Значит, она была у тебя.
Алекс кивнул.
– Энтони бы с тебя шкуру содрал. Он ее искал с самого своего приезда.
– Знаю, – сказал Алекс, – но у меня на нее были свои планы, и я не хотел, чтобы он в них лез.
Гонория взглянула на брата и нараспев продекламировала:
– Запрещала дочке мать, / С цыганятами играть: / «Коль запрет нарушишь мой, / То не приходи домой!»
