Дэниел задумался, не Алекс ли это: тот в свое время оккупировал почти все маленькие усадебные постройки себе под студии или для инсталляций (в то лето, когда он открыл для себя Ива Кляйна [80], он угробил оранжерею). А может, это деревенские дети используют купальню как тайное место, где можно пить, курить и целоваться? Вдруг он вспомнил про убийство, и у него засосало под ложечкой. Он снова посмотрел на купальню и снова увидел в окне чью-то фигуру – но на этот раз фигура остановилась, заметила его и приветственно помахала рукой. Дэниел неуверенно помахал в ответ и, решив, что прячущийся убийца вряд ли стал бы так себя вести, двинулся вокруг пруда к купальне.
Через пять минут он шагал через рощицу, которая упиралась в купальню сзади, где была изгородь из неухоженных лавров. Дэниел остановился, чтобы снова пристегнуть собак, а когда они вышли через кусты на кочковатую полянку, обшарпанная задняя дверь купальни отворилась, и на пороге вновь появился человек и помахал рукой. Собаки залились лаем, но это был всего лишь Нед Твейт.
– Доброе утро, Дэниел!
– Вас не побеспокоят собаки, Нед?
– Нет, не побеспокоят, спускайте их с поводков.
Дэниел отстегнул поводки, Космо и Хильда тут же кинулись к Неду, и, когда они принялись на него напрыгивать, выражение его лица на мгновение выдало, что он не очень-то рад.
Дэниел подозвал собак, вернее, шикнул на них, что они спокойно проигнорировали, но в итоге их привлекло что-то у кромки воды, и они оставили Неда в покое. Нед, неутомимый любитель пеших прогулок, был одет в походные штаны и удобную куртку спортивного покроя, с карманами для книжек и блокнотов. Он опирался на импровизированную трость из ветки – за нее было удобно браться в том месте, где раньше были сучья. На одном плече у него висел фотоаппарат («Кэнон АЕ-1», отметил про себя Дэниел), а на другом – маленький бинокль; из-за этого он был похож на добродушного англиканского епископа, отправляющегося на фестиваль «Гринбелт» [81].
– Чудесное утро, Дэн! В такой денек радуешься, что живешь на свете. – Тут он вспомнил об Энтони. – Но не всем довелось порадоваться. Бедный Энтони. Вы знаете, я же отчасти благодаря ему узнал про это место.
– Про купальню?
– Да. Он мне показывал «Алую книгу». Вы ее видели?
Дэниел ее не видел, но слышал, что в усадебном архиве хранится «Алая книга», которую составил Рептон, прежде чем продолжить свой тур по Англии: в ней были рисунки и детальные описания тех зданий, которые предполагалось построить после его отъезда. Историки и ландшафтные архитекторы считали ее весьма ценным документом.
– Купальню построили в девяностых годах XVIII века для тех де Флоресов, которые тогда владели усадьбой. Но это архитектурный каприз, здание для красоты, а не для жилья. Впрочем, кто-то тут все-таки жил.
– Здесь кто-то жил?
– А посмотрите сами.
Нед открыл дверь пошире, и Дэниел вслед за ним вошел внутрь. В купальне пахло стоячей водой, грязью и сыростью, и Дэниел подумал, что вряд ли эти комнаты когда-либо вызывали у кого-то желание устроить тут чаепитие или пикник. Верхняя комната все еще была живописна; потолок ее украшала замысловатая лепнина, кое-где она отвалилась, но во многих местах еще виднелись запылившиеся гирлянды из фруктов и цветов – вернее, как обнаружилось при ближайшем рассмотрении, из водорослей и ракушек. Французское окно выходило на небольшую веранду, откуда открывался прекрасный вид на господский дом, но верандой этой уже давно никто не пользовался. Кто-то пытался протереть стекло и разбил его, так что одного стекла в окне недоставало. Возможно, это был тот же человек, который недавно разводил в очаге огонь: на чугунной подставке стоял старый чайник, а рядом – чашка с изображением Чемптон-хауса и гербом де Флоресов. Такие чашки изготовили, когда Бернарду пришла в голову мысль заработать на продаже сувениров, но долго эта затея не продержалась.
– Как вы думаете, Нед, давно здесь разводили огонь?
– Не знаю, но вы вот на что посмотрите.
Нед в суетливом возбуждении поманил Дэниела за собой, а сам пошел в коридор, откуда спускалась лестница в грот.
– Осторожно, тут скользко… – Нед взялся за перила и стал спускаться первым. Собаки следовали за ним, забавно перекатываясь со ступеньки на ступеньку, будто игрушки-пружинки. Повернув за угол, Дэниел с Недом оказались в сумрачном помещении, с одной стороны открывавшемся на улицу. Все это напоминало Дэниелу какой-то аттракцион. Через мгновение, когда глаза его привыкли к темноте, он увидел, что находится в затейливо украшенном гроте. Посредине располагался прямоугольный бассейн, в который, изливаясь изо рта каменной рыбы, низвергался небольшой водопадик. С другой стороны бассейн оканчивался решеткой – через нее вода вытекала в ручей, а он, петляя, стремился дальше и впадал в пруд. Если некогда этот бассейн предназначался для водных процедур, то ныне запах ила и грязи отпугнул бы даже самых отважных купальщиков. Для собак, однако, это был ольфакторный рай. Нед достал фонарик.
– Посмотрите-ка на это! – сказал он, повернувшись и осветив одну из стен.
У Дэниела дух перехватило от удивления. Эта была фреска, уже не новая, потемневшая не только от времени, но и от плесени, придававшей ей блеск и мрачность, как у офортов Пиранези. Края, прорисованные нечетко, схематично, как будто терялись в тумане, но было ясно, что изображены тут человеческие фигуры на фоне пейзажа – причем пейзажа очень знакомого, но искаженного, будто в кошмарном сне. Это был Чемптон: полуразрушенный господский дом и парк – помесь кладбища с полем битвы. Парк кишел людьми, мужчинами и женщинами – некоторые были в военной форме, некоторые одеты по моде парижских проституток 1940-х годов, но все искорежены, как в шарже, что и понятно, если их рисовал во время войны заброшенный сюда судьбой иностранец, который по мировоззрению был куда ближе к Иерониму Босху, чем к Делакруа.
Хоть люди на фреске и выглядели карикатурно и гротескно, но в то же время, заметил Дэниел, они явно отличались друг от друга позами, чертами лица и одеждой. Это ведь реальные люди, подумал он, как те гаргульи, которых сделали по указанию каноника Долбена при реставрации церкви Святой Марии: в них до сих пор угадывались карикатуры на самого каноника, церковных старост и Бернардова отца. Дэниел присмотрелся повнимательнее. Казалось, что люди на фреске друг с другом во вражде, и чем ближе к центру картины, тем вражда это становилась более явной, превращаясь в бой не на жизнь, а на смерть, а посредине, как на картине Делакруа, но только в отдалении, высилась гора переплетенных тел, увенчанная золотым петушком –
