о том, чтобы пострадавшие добились правосудия, а согрешившие были помилованы – на этих словах несколько человек поежились и заерзали на скамьях, – и о возвращении мира всей общине верных. «Аминь», – ответили ему прихожане.
После службы Дэниел вышел постоять на ступеньках, ведущих во двор, но он был не первым, кто покинул капеллу. Когда Джейн Твейт заиграла на скрипящей и хрипящей фисгармонии гимн «Слуга Твой окончил бденье…», сестры Шерман и миссис Шорли уже направились на кухню. Больше никто в этот вечер не торопился к выходу, не было и привычного обмена любезностями. Шепот становился громче, а тон сменился на менее траурный – начался обмен сплетнями, и из общего смутного гула можно было вычленить отдельные фразы:
– …рассекли от уха до уха…
– …ректор последний с ним разговаривал…
– …бежал вдоль ручья…
Первой вышла Гонория де Флорес.
– Какая же здесь толпа… И как же мы жадны до драмы. Дэн, дорогой, ты в порядке?
– В порядке. А ты? Как это ужасно.
Она пожала плечами.
– Да, ужасно. И я не могу понять, зачем кому-то понадобилось убивать Энтони. Он сам и мухи бы не обидел. Его ведь убили, правда?
– Все говорят, что да.
Гонория посмотрела на него взглядом, в котором читалось: хорош притворяться.
– Мигалки, толпа копов, всё в этих лентах. Конечно, убили. И папочка так говорит.
Дэниел почел за лучшее промолчать.
– Ну же, Дэн, не прикидывайся дураком. Я хочу знать: он стал случайной жертвой или кто-то специально решил с ним расправиться?
Возможно, Энтони и не все любили – но разве он вызывал у кого-нибудь такую неприязнь, чтоб его решили убить? Возможно, его убили случайно: в церковь зашел безумный маньяк, который искал себе жертву – абсолютно любую. Но непохоже. Не потому, что такого не бывает – уже бывало раньше, даже в мирном Чемптоне, страсти ведь бушуют везде и везде захлестывают людей, – но слишком уж странным образом был нанесен смертельный удар. Дэниел заметил у Энтони только одну рану – а убийца в состоянии аффекта наверняка бил бы наугад и много раз.
– Вы с мамой и братом выпьете с нами? В библиотеке.
– Там будет много народу?
– Нет, всех остальных мы приглашаем на бокал вина в салоне. Наверное, сейчас вам тоже надо туда. Но потом приходите.
Дэниел кивнул, и Гонория удалилась, опередив колонну прихожан во главе с Бернардом и Маргарет Портеус. Вид у Бернарда был встревоженный, а у миссис Портеус – траурно-торжественный. Бернард довольно умело направил ее к Дэниелу, чтобы самому на время ретироваться. Хоть он отчасти и утратил рыцарский дух своих предков, но по-прежнему был убежден, что noblesse oblige[71], и потому открыл капеллу и салон для жителей деревни. Из погреба принесли австралийское шардоне с излишком дубовых танинов (Бернард его не любил), и сестры Шерман бесплатно разливали его всем желающим – такая христианская щедрость была Бернарду по душе.
– Дэниел, как ужасно, что вас допрашивала полиция, да еще и именно сегодня.
Дэниел кисло улыбнулся.
– У вас есть версия, кто, так сказать… – У нее была неприятная привычка вставлять в речь ненужные «так сказать». – И, так сказать, почему и когда?
– Не знаю, Маргарет.
– Конечно. Понимаю.
Она поспешила в салон, чтобы без очереди взять вино и закуску (как оказалось, к вину подавали соленый арахис).
Позже, в библиотеке, пили шампанское и закусывали поджаренным арахисом – Гонория грызла его, расположившись на широком сиденье перед камином. За ее спиной на стене висели три небольших портрета ее прародительниц, красавиц XVIII века, белокожих и фигуристых, с такими же, как у нее, медными волосами. Волосы Гонории блестели в неровном свете камина.
– Дэн, иди к нам! Шампанского? Я знаю, это не самый подходящий напиток для такого траурного случая, но… жизнь-то все равно продолжается, – сказала она, пожалуй, чересчур бодро. – Энтони бы точно не стал возражать.
Дэниел отпил немного, а она тем временем взглянула на него – убедиться, что он ее понял. Он ее понял, но не хотел позволить вовлечь себя в разговор.
– Дэн, ты знал, что у него были проблемы с алкоголем? Поэтому он сюда и попал, бедняга. Папочка сначала отправил его просохнуть, а потом Энтони приехал сюда и уже не возвращался домой. И все же, как ты думаешь, почему его убили?
– Я правда не знаю, Гонория.
– Правда не знаешь или это такой способ сказать «заткнись»?
– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
Но Гонория не желала говорить ни о чем другом.
– Почему люди спиваются, Дэн? Я немало времени провела в барах и заметила, что с пьяницами всегда что-то не так. Но что? Долги, азартные игры? Какие-то тайны?
– Думаю, люди пьют по многим причинам, – ответил Дэниел и тут же пожалел, что все-таки позволил втянуть себя в разговор.
К ним подошел Тео, поставил на стол пустой бокал, тут же, не сбавляя шага, взял новый и уселся на диван рядом с ними.
– Ты мало что сказал на службе.
– Я сказал то же, что и всегда. Прочитал молитву. Мы на службе не импровизируем.
– Это я понимаю. Я о том, что ты не добавил ничего о том, что произошло. Все-таки Энтони вчера убили.
– Мы помянули его, помолились, чтобы Господь помиловал его и даровал нам правосудие. Разве этого недостаточно?
Гонория спросила:
– Как ты думаешь, он был геем?
Эта мысль уже приходила Дэниелу в голову. Он вспомнил, как однажды они с Энтони разговорились за бокалом виски у того в кабинете после заседания приходского совета. Горел камин, час был поздний, виски – с дымком, и Энтони, помолчав, хотел было что-то сказать, но в последний момент передумал и так и не сказал. Дэниел тогда предположил, что, возможно, его мучает запретная любовь (многих она мучала). Если так, возможно, у Энтони была другая, тайная жизнь, и в этой тайной жизни был кто-то, кто мог захотеть его убить.
– Не знаю. Разве он не сказал бы об этом хоть кому-нибудь?
– Кому, папочке? Вряд ли. Не могу себе представить, как кто-нибудь признался папочке, что он гей. Я думала, скорее он мог сказать тебе.
– Нет, мне он ничего такого не говорил.
– А тебе самому не было любопытно?
– Нет.
– Что, правда? – удивился Тео.
– Я научился не давать воли любопытству.
Гонория кивнула.
– Тебе нужно знать о человеке только самое главное, да?
– Да. Если человек хочет мне что-то рассказать, я всегда рад выслушать. Если же нет, я не настаиваю на откровенности.
Тео это изумило.
– Даже если то, что человек мог бы тебе рассказать, очень важно? Если после этого ты мог бы ему помочь?
– Я лишь открываю дверь. Войти
