против радиоактивных осадков.
– Как чудесно! Сколько народу пришло в старую капеллу! Как чудесно, что чемптонцы сплотились в этот час! Все так подавлены из-за смерти Энтони! А еще, дорогой, все ждут официального заявления по этому поводу.
– Я думаю, главный инспектор в какой-то момент выскажется. Возможно, завтра.
– А ведь имение, кажется, посещал сам главный констебль? Может, он даст людям какой-то намек, пусть неофициально, просто чтобы все успокоились? И еще ведь, пока полиция не схватит этого человека, нам надо сохранять бдительность и обращать внимание на всех чужаков и подозрительных лиц. Ведь правда?
Бернард пожал плечами и издал неопределенный звук – то ли покашлял, то ли прочистил горло.
– Чарли вряд ли знает больше, чем мы с вами. Ему никто ничего не рассказывает.
Дэниел вспомнил, как на то же самое жаловался ему епископ: чем выше твой статус, тем меньше нужной информации до тебя доходит.
– Но всему свое время, в свое время мы все узнаем. И разумеется, мы должны быть начеку… – С этими словами Бернард удалился.
Они попрощались с хозяевами и пошли домой через парк. Одри взяла сыновей под руки, и Дэниел заметил, что им с Тео приходится теперь прилагать больше усилий – с годами мать ослабела, и ее нужно было поддерживать. Вечер переходил в ночь, и тропинка терялась в сумерках.
– Ну разумеется, он уже поговорил с главным констеблем, – сказала Одри. – Еще бы! Убийство, да к тому же в Чемптон-хаусе, да кроме того убит член семьи! Нисколько не удивлюсь, если окажется, что главный констебль, верховный шериф и лорд-наместник все это время прятались за диваном.
И тут хлипкую плотину, которая сдерживала бурлившее внутри нее море вопросов, наконец прорвало.
– Кто его убил, Дэниел? И зачем? А главное, как? И не надо на меня так смотреть, все ты знаешь.
Опыт научил Дэниела, когда имеет смысл сопротивляться материнскому напору, а когда лучше уступить.
– Ему проткнули шею секатором. Секатор, наверное, из цветочной.
– Из цветочной?
– Я не представляю, откуда еще там мог взяться секатор; разве что убийца планировал потом поработать в саду. И я точно видел такой секатор у Анны Доллингер.
– Правая рука этой, как ее… Из цветочной гильдии? – спросил Тео.
– Да.
– Не могу себе представить, чтоб она кого-то убила, – сказала Одри. – Разве что Стелла ей велела.
– Но интересный способ убийства. Кто-то из гильдии наверняка заходил в цветочную, чтобы полить растения и прибраться к воскресенью, но мог ли он оставить секатор валяться… и тогда его нашел убийца… Или убийца принес… или принесла… свой?
– Думаешь, это могла быть женщина? – спросил Тео.
– А много ли ты знаешь мужчин, которые носят с собой секатор?
– Все садовники носят, – сказала Одри. – Но я бы не стала и пытаться перерезать им кому-то глотку, даже будь я мужчиной.
– Ему не перерезали горло, ему нанесли удар. Вероятно, один удар – там небольшая рана, но убийца попал прямо в артерию.
– Какая-то хирургическая точность, – заметил Тео. – Всего один удар? Да еще и секатором? И сразу в артерию?
– Я тоже об этом подумал. Я думаю, что в ярости еще можно кинуться на человека и случайно нанести смертельный удар. Но удар был нанесен сзади.
– Откуда ты знаешь?
– Он молился. Стоял на коленях. Судя по всему, убийца подошел сзади и вонзил секатор.
Это ведь распространенный сюжет в христианской иконографии, подумал Дэниел: святой молится Богу, злодей заносит над ним нож, роковой удар еще не нанесен, а святой уже на полпути к Небесам. Но Энтони не был святым и если бы знал, что сзади убийца, то, конечно, попытался бы сопротивляться.
– Там наверняка была кровь, – сказала Одри. – Целое море крови. Она должна была брызнуть фонтаном. – В двадцать с небольшим, когда Одри водила скорые во время «Блица» [72], она своими глазами видела, как хрупко человеческое тело и как страшно его можно покалечить. – От такой колотой раны кровь должна была прямо-таки хлынуть.
– Так и случилось.
– Отсюда следуют две вещи. Во-первых, убийца должен был сам испачкаться в крови. Во-вторых, он явно знал, что делает. А если так, то он мог и увернуться от фонтана крови. Знаете, чем больше я обо всем этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что тут действовал профессионал. Итак, зачем кому-то могло понадобиться убить Энтони? Что известно о его прошлом? Я знаю, что-то у него произошло, в деревне об этом судачат.
– И что говорят?
– Говорят, он был пьяница – ты это знал? И это не довело его до добра, так он сюда и попал. Возможно, просто начал спиваться? А может, нажил себе врагов? Не знаю, проигрался по-крупному? Но разве Бернард не оплатил бы его долги?
– Думаю, оплатил бы, но только если был бы твердо уверен, что это необходимо и не терпит отлагательства.
– Наверняка дело в его прошлом. Всенепременно.
Тропинка повернула, и они увидели ректорский дом: они оставили включенным свет в кухне, чтобы видеть дорогу, и теперь он горел, как лампада в темной церкви.
Одри приготовила ужин – суп и сэндвичи, как диктовала воскресная традиция. После ужина Тео, как ему велела мать, пошел в паб послушать, о чем говорят люди, а Дэниел и Одри сели смотреть какую-то скучную комедию. Одри задремала, и вскоре Космо и Хильда уставились на Дэниела, виляя хвостами: собачье чутье подсказывало им, что приближается время молитвы. Но в церкви теперь распоряжались другие люди – и собаки заскулили, когда хозяин направился не к черному ходу, а к себе в кабинет. Там они уселись у письменного стола, который прежде принадлежал отцу Дэниела, а до того – его деду. На блестящей столешнице лежали письменные принадлежности – в строгом порядке, как посуда на китайской чайной церемонии: механические карандаши, блокноты, все на своем месте, все под рукой. «И да будет порядок в нашей жизни свидетельством красоты мира Твоего», – подумал Дэниел, открывая книгу на отделенной золотой закладкой странице с вечерней, – из-за убийства он совершал вечерню не в украшенном цветами храме под звуки песнопений, а в поздний час наедине со своей душой. «Господи, отверзи уста наши», – прочитал он про себя, что несколько противоречило смыслу этой молитвы.
Он как раз дошел до Nunc dimmitis[73], прекрасной Симеоновой молитвы, когда во французское окно постучали. Шторы были не задернуты, и Дэниел увидел на террасе человека. Это был Боб Эчерч.
Дэниел открыл ему.
– У вас все в порядке, Боб?
– Простите, что так поздно, ректор, но мне надо с вами поговорить. Я не хотел беспокоить вашу мать.
Как вежливо с его стороны, подумал Дэниел и предложил ему
