href="ch2.xhtml#id148">[86] Угадай, что я узнала!
– Что?
– Скоро сюда приедет Хью.
Алекс вдруг нахмурился.
Достопочтенный Хью де Флорес, старший брат Алекса и наследник Бернарда, так ненавидел Чемптон, что жил в Канаде, возделывая широкие и пустынные пшеничные поля в этом чужом краю, вдали от родового гнезда. Он всегда ненавидел свою роль старшего сына и отцовского наследника, ненавидел господский дом, картины и старинную мебель, ненавидел Итон – настолько, что в конце концов его пришлось оттуда забрать и отправить в обычную школу в родном графстве. Там учились сыновья богатых фермеров, и там Хью впервые почувствовал себя счастливым: в этой школе никого не заботило, что он не отличает именительный падеж от винительного, лишь в самых общих чертах представляет себе историю Англии и ровным счетом ничего не знает об экономическом значении угольных месторождений в Южном Уэльсе. От природы неловкий и застенчивый, он вступил в Клуб юного фермера и неожиданно обнаружил талант к практическим делам: к пакетированию, заготовке сена, вождению трактора; ему по вкусу пришлись вощеная одежда, защищавшая от проливного дождя, и грубоватые обычаи фермерского товарищества. Он не пошел по стопам отца и деда в Оксфорд, но поступил в агрономический колледж. В колледже его послали на стажировку в Канаду, и там, под высоким равнодушным небом чужой земли, он ощутил свободу, какой не знал прежде. Разумеется, он там и остался. Бернард желал, чтобы он вернулся в Чемптон, ибо однажды ему предстояло унаследовать титул и имение, и следовало заранее учиться искусству быть пэром и землевладельцем, но Хью претила сама мысль об этом. «Вот родилась бы ты мальчиком!» – говорил Бернард Гонории. Гонория с ее деловой хваткой, прекрасными социальными навыками и светским лоском гораздо лучше подходила на роль наследницы, но закон недвусмысленно гласил, что наследовать Бернарду должен столь неспособный к управлению Чемптоном старший сын. Иногда Гонория со страхом думала: что, если Хью затопчут лошади, или он попадет под зерноуборочный комбайн, или его съест медведь – ведь тогда горностаевая мантия пэра падет на плечи Алекса. И хотя она любила обоих своих братьев, она понимала, что благородному дому де Флоресов в таком случае не поздоровится.
– С чего это Хью решил приехать? Не из-за убийства же?
– Не знаю, – ответила Гонория. Для Хью это все станет настоящей мукой, подумала она: он и так не любил появляться в свете как сын и наследник Бернарда, а оказаться в центре скандала будет для него и вовсе невыносимо. – Он будет в ужасе.
16
В Лондон уехал не только Тео, но и журналисты: интерес к убийству поутих, и их ждали другие новости. Когда прошел первый шок от страшного происшествия и схлынуло волнение первых дней, вызванное следственными мероприятиями, Чемптон оказался словно бы в лимбе. Тело Энтони, до окончания экспертизы принадлежащее коронеру, лежало на холодной полке морга, вместо того чтобы покоиться в земле рядом с телами предков, а кропотливый процесс сбора информации, за который отвечал детектив-сержант Ванлу, продвигался медленно и без особых успехов.
Пока царило затишье, чемптонцы нашли для себя другие источники впечатлений. Одри занимала себя просмотром «Евровидения» и порядком увлеклась: незатейливые мелодии популярных песен пришлись ей более по вкусу, нежели Кубок лиги на той неделе. Из всех хитов ей больше всего понравился британский номер, песня «Уходи», которую исполнял певец со странным именем Скотт Фицджеральд, и у него были все шансы на победу. Одри и Дэниел смотрели прямую трансляцию финала из Дублина, но в последний момент Великобританию обошла Швейцария, которую представляла девушка по имени Селин Дион (похожая, по замечанию Одри, на болгарскую стюардессу, потерявшую форменную юбку) [87]. Эта победа (Дион в последний момент обошла Фицджеральда на пару баллов [88]) попахивала коррупцией, и Одри лишь укрепились в своих подозрениях, когда обнаружила, что на самом деле певица даже не из Швейцарии, а из Канады.
– Почему бы тогда не позвать тенора из Тасмании или парикмахерский квартет [89] из Кито? – заявила она Дэниелу и сочинила гневное письмо в редакцию «Радио Таймс», на которое, впрочем, редакция не отреагировала.
Наступил май, который в народе называли месяцем Девы Марии – потому, думал Дэниел, что именно в мае так бодро пробиваются на свет побеги новой жизни. «Если бы растения всегда росли с той же скоростью, что в мае, тут давно были бы джунгли», – так в ту пору, когда Дэниел и Тео были еще детьми, говаривал их отец, глядя на распускающиеся листья, на свежие иголки елок и сосен и на кремово-белые зонтики рвотной травы (так у них называли купырь). Теперь так стал говорить сам Дэниел – причем не отдавая себе отчета в том, что эту фразу придумал не он.
Жизнь в Чемптоне резко изменилась – и в то же время многое осталось неизменным. Своим чередом шел учебный год, и каждый четверг после уроков звенел звонок и в общий зал входили с двух сторон вереницы детей, мальчиков в синих свитерах и девочек в бело-синих клетчатых платьях, – входили и неровными рядами рассаживались на полу, скрестив ноги. Вдоль стен на стульях сидели учителя и бдели, вперив излишне строгий взгляд в тех воспитанников, которые позволяли себе болтать или ерзать по полу. Вот и в этот раз миссис Бакхерст сыграла на фортепиано музыкальное вступление, «Солдатский марш» Шумана со всеми необходимыми и несколькими лишними репризами, пока маленькие солдаты не расселись по местам. Дэниел в это время думал о том, как быстро может приесться очарование шумановской пьесы.
– Доброе утро, дети, – сказал он.
– До-оброе у-утро, оте-ец Дэ-эниел, – хором ответили дети, особенно громко выделив «у».
Это был традиционный отклик-ответ, почти как на воскресной литургии, когда Дэниел возглашал: «Господь с вами», а прихожане отвечали: «И со духом твоим», – с похожей интонацией, хоть и не так громко.
– Может быть, у кого-нибудь сегодня день рожденья?
Тридцать рук взметнулось вверх.
– А если честно, у нас есть именинники?
Катрина Гоше, директор, встала и сказала:
– Где Лили Уэзеральд?
Поднялась долговязая девочка. Она застенчиво смотрела в пол, а на груди у нее красовался несоразмерно большой бейджик: «Именинница».
– Отец Дэниел, – сказала Катрина, – Лили сегодня исполнилось десять.
– С днем рождения, Лили. Не могла бы ты подойти сюда и зажечь свечу?
В зале перед занятием поставили стол, соорудив на нем что-то вроде временного алтаря: на этом алтаре лежала Библия, одно из старых изданий, найденных в ризнице (впрочем, открывали ее редко), латунный крест, алтарное покрывало сообразного времени года цвета (сейчас белое по случаю недавней Пасхи), спереди закрепленное липучками, и стеариновая свеча. Перед началом собрания свечу зажигали: для этого дежурный
