другая крайность в подходе к ней состоит в (тщетных) попытках опровергнуть содержащиеся в ней (якобы) ошибочные выводы и идеи. Достаточно полный обзор опубликованных на Западе опровержений «Протестантской этики» в экономическом аспекте дан в отечественной работе профессора Р. Капелюшникова, который в общем и целом к этим опровержениям присоединяется, полагая, что тезис Вебера – это мифическая конструкция, сама книга (ПЭ) состоит из сплошных ошибок и натяжек, а ее воздействие на умы имеет гипнотический характер[25]. Капелюшников в этом смысле не первый – книги и статьи подобного рода заполнили бы не один шкаф в библиотеке. Это такая карусель опровержений, контропровержений, опровержений контропровержений и т. д., которыми кормятся уже поколения исследователей. Примером может служить книга с парадоксальным названием «Неопровержимые ошибочные конструкции Макса Вебера», на которую я уже ссылался выше. Ее автор – немецкий профессор Г. Штайнерт. Он берет так называемый тезис Вебера и приступает к его разоблачению. (Позже нечто подобное будет делать профессор Капелюшников.) В своей демонстративной (или лучше сказать демонстрационной) форме, пишет Штайнерт, тезис выглядит так: «Реформация благодаря своим религиозным доктринам в качестве парадоксального побочного эффекта вызвала к жизни капитализм. И протестантская этика вела к экономической успешности в этом (капиталистическом) типе производственной организации». Как у нас уже отмечено выше (с. 108), сам Вебер так примитивно не формулировал, но, считает Штайнерт, особенно в первых вариантах текста Вебера это предполагалось или внушалось, и внушалось успешно, как показала последующая рецепция. Но если начать читать внимательно, говорит Штайнерт, то неизбежно приходишь к мысли о необходимости более слабой формулировки тезиса. Ослабление состоит в том, что у Вебера речь идет не о Реформации вообще, а о кальвинизме и не о капитализме вообще, а о капиталистической трудовой и хозяйственной морали. В конечном счете, вводится характерное для аскетизма понятие профессии, как оно понималось диссидентскими протестантскими сектами в Англии (в противоположность Лютеру и всем официальным евангелическим церквям); именно это аскетическое понимание и стало тем фактором, который в конкретном месте и в ограниченный период времени (XVII в.) определил характер имевшей место трудовой морали. «Если бы, – пишет Штайнерт, – Вебер опубликовал этот серьезно ослабленный тезис, это стало бы и осталось бы одним из многих специальных сообщений, которое прочли бы еще тогда пять других специалистов, а мы сегодня о нем бы не знали, как о множестве других пылящихся в архивах подобных сообщениях»[26].
Штайнерт при этом признает, что опровергать тезис Вебера сейчас на Западе уже давно безнадежное дело, что «каждый текст, который на это претендует, либо рассматривается как желанное приглашение на еще один оборот веберовской карусели, либо просто игнорируется»[27]. Он, однако, не выдвигает гипнотического объяснения, а полагает, что причина такой ситуации в том, что идея внутреннего родства аскетического протестантизма и западного капитализма – это один из элементов большого нарратива модерна, современной западной культуры. Можно сказать, что популярность и неопровержимость «ошибочного» тезиса Вебера – два его качества, взаимно поддерживающих друг друга. Это подтверждает и недавняя полемика в отечественной критике вокруг ПЭ и идеи гипноза Вебера. Упомянутая выше разоблачительная в отношении Вебера статья Р. Капелюшникова была подвергнута критике (то есть в определенном смысле разоблачена) отечественным исследователем И. Забаевым[28]. В свою очередь, Капелюшников опубликовал критику критики, то есть детальный ответ на критику Забаева[29]. Это просто восхитительная иллюстрация того, как работает веберовская карусель в научном парке культуры и отдыха. Я не хотел бы становиться в позу арбитра, но вынужден признать, что аргументы И. Забаева представляются более основательными; ПЭ – это прежде всего трактат по этике, а не по экономике; как таковой его и надо изучать. Хотя, конечно, и эту мою позицию можно оспорить и прокрутить карусель дальше. Так она и движется соединенными усилиями экономистов, философов и социологов разных стран и народов.
Панцирь и клетка
Конечно, у разных стран и народов Вебер (содержание его идей) приобретает свой специфический облик. Это судьба любого перевода на любой язык, причем речь даже не о точности перевода, а о том, что точность в полном смысле слова, то есть соответствие эмпирических референтов переводимых и переведенных языковых терминов, а также соответствие места этих терминов в системе обоих языков и, более того, в системе мира, описываемого каждым из этих языков, принципиально невозможна. Ничего нового в этом нет – об этом говорят буквально все теории перевода. Но все-таки каждый переводчик стремится быть в своем переводе точным. За небольшим исключением, когда в качестве переводчика выступает человек, имеющий собственные представления о предмете переводимого текста и зачастую пытающийся – иногда даже незаметно для самого себя – вложить в переведенный текст собственные представления. Примером может быть перевод веберовского термина Gehäuse. По-русски это звучит как «гехо́йзе». Словарное значение (по Большому немецко-русскому словарю): 1. корпус; кожух; картер; коробка; футляр; короб; 2. скорлупа, раковина (моллюска). И вот Вебер пишет: «По Бакстеру, забота о мирских благах должна обременять его святых не более чем „тонкий плащ, который можно ежеминутно сбросить. Однако плащ этот волею судеб превратился в stahlharte Gehäuse“» (ИП, 206). Если буквально, то это означает: «в твердую как сталь раковину». Или во что-то еще в этом же роде. Переводчица ПЭ на русский язык М. И. Левина перевела это как «стальной панцирь». Это очень близко по смыслу, тем более что панцирь может употребляться и по отношению к раковине моллюска. А вот Т. Парсонс, первым переводивший ПЭ на английский, перевел stahlharte Gehäuse как iron cage – железная клетка. Мало того, что железо и сталь не одно и то же, панцирь и клетка – функционально совершенно разные вещи. Панцирь защищает от того, что снаружи, клетка защищает от того, кто внутри. Панцирь одевают добровольно, а в клетку обычно заключают насильственно. За двумя терминами скрываются две разные идеологии. Если мы говорим о клетке, это означает нечто в духе Руссо и естественного права: человек по природе свободен, но повсюду он в оковах (в клетке). Из Вебера получается утопический революционер, может быть, провозвестник контркультуры, призывающий к тому, чтобы освободить человека из лап бюрократии. На самом деле Вебер если что и ненавидел, так это рассуждения о естественном праве; особенно четко это показано в его социологии права. Если же мы говорим о панцире, то имеем в виду упорядоченный мир, где человек защищен от своеволия и жестокости себе подобных. И бюрократия как раз и является одним из основных средств защиты. Бюрократия, по Веберу, это форма легитимного господства, предполагающего
