— Чего зря врешь, — кричит он ему в ответ. — У нас народ хороший. А ты ведь как клещ впился — ишь брюшину какую насосал…»
Купчина взъярился. Но вмешался Прохор и перевел на другое.
«— А это кто такие? — спросил он, указав на тех, кто тянул лямку шитика».
И что же отвечает на это гнусный торгаш, бывший уголовник?
«— Политики… Смутьяны… Ссылка… Дрянь. Я их во!..
— Почему дрянь? — вопросительно взглянул Прохор в его заплывшие, свинячьи глазки.
— А как! Против царя, против порядку, против капиталу? Пускай-ка они, сукины дети, на себе теперича меня повозят, пускай лямку потрут… Ха-ха-ха… Я их — во! — вскинул мохнатый кулак и покачал им в воздухе».
Затем между купцом и горячо вступившимся и за тунгусов, и за политических ссыльных Фарковым завязывается едва ли не смертельная драка…
У иного не осведомленного в истории каторги и ссылки, быть может, возникнет недоумение: да неужели и политические ссыльные, да еще такие, как фармацевт и бухгалтер, уж настолько бедствовали на поселении в Сибири, что должны были за кусок хлеба идти в бурлаки?.. Не сгущает ли Шишков краски? Нет, ничуть! Как всегда, автор верен исторической правде и в этой сцене.
Именно в образе главного героя «Угрюм-реки» наиболее четко прослеживается то основное правило (а может быть, закон), которого придерживался Шишков, — речь идет о диалектике образа, о тех, казалось бы, несоединимых противоречиях, которые проявляются в эволюции характера Громова. По сути дела, убийство Анфисы позволяет Шишкову по-новому разрешить вечную тему «преступления и наказания», проблему угрызений совести. Пред нами предстает не рефлектирующий Раскольников, а волевой сибиряк, рвущийся без удержу к воплощению своих мечтаний о могуществе, о власти над «людишками» через обладание первейшей силой капиталистического мира — богатством, золотом.
Вспомним начало яростной, бурной жизни Прохора Громова, до его кровавого преступления: какая заря перед ним занималась! Тогда еще не «людишки», а люди были у него в думах. Заметим попутно, в какой-то степени он так думал благодаря влиянию политического ссыльного Шапошникова. Кто он в смысле его партийной принадлежности — определить трудно, но, во всяком случае, революционер и в прошлом подпольщик. Он снабжает юношу хорошими книгами, старается своими беседами пробудить его совесть, знакомит с трудами ученых, но все это могучему и эгоцентричному парню кажется слишком отвлеченным, далеким и «мудреным».
«— Вот вы всегда мудро очень, мне и не понять…
Да оно, впрочем, и действительно уж слишком мудровато отвечал Шапошников на страстные, с душевной болью, пытливые вопросы юного богатыря». Тут автор «Угрюм-реки» с помощью чрезвычайно сжатого диалога, с помощью лишь обозначения жестов создает у читателя иллюзию непосредственного участия в беседе, он как бы находится в той же комнате, что и герои:
«— Я совсем не знаю жизни… Я ничего не знаю, а надо начинать. Научите.
Прохор стоял, скрестив на груди руки и обратив к нему задумчивое, грустное лицо.
Шапошников раскуделил бороду и прокрутил в воздухе рукой, как бы раскачиваясь к длинной речи.
— Жизнь, — начал он, — то есть весь комплекс виденной природы, явлений свойств…»
Вот здесь-то и оборвал его Прохор бесцеремонным заявлением, что «мудро очень» и «не понять».
«— Обстоятельства — плевок!» — кричит Шапошникову юный Прохор, с разбегу перепрыгивая через костер.
«— Ежели есть сила, — обстоятельства покорятся».
Культ силы. А сила — в деньжищах, в золоте. Вот так постепенно выкристаллизовывается credo Прохора Громова, в юные годы старавшегося быть человеколюбивым, а позднее превратившегося в настоящего хищника.
Обстоятельства, толкнувшие Прохора на убийство Анфисы, искусно показаны во всей их совокупной неотвратимости.
Причин, вытекающих из характера Прохора Громова, как будто бы вполне достаточно предлагает автор «Угрюм-реки», дабы объяснить «мотивы преступления». И все же весь строй произведения свидетельствует о том, что виноват «его препохабие» капитал, растливший Громова. То есть психологические мотивы переплетаются с социальными, причем акцент сделан на последних. Вот что говорит следователь в беседе с купцом Груздевым:
«Вы, милейший, сами подумайте, кому была выгодна смерть Анфисы Петровны? Отцу Ипату не нужна, приставу не нужна, нам с вами тоже не нужна. Теперь так: ни для кого не секрет, что старик Громов хотел жениться на Анфисе Петровне и что она требовала перевести на ее имя все имущество и весь капитал, в том числе и капитал Прохора. Это доподлинно известно следствию. Известно также следствию и то, что Прохор Петрович хотел через женитьбу на дочери купца Куприянова приумножить свои капиталы и заняться промышленностью в широком масштабе».
И наконец, чтобы не оставалось никаких сомнений в истинных причинах убийства Анфисы, припомним, какие картины будущего «сменялись и оценивались с молниеносной быстротой» в сознании Прохора, когда отец ошеломил его своим ложным, будто бы невольно вырвавшимся признанием, что Анфиса уже второй месяц как беременна.
«Вот Анфиса — жена Прохора: значит, наступят бесконечные дрязги с отцом; капитала Нины Куприяновой в деле нет, значит, широкой работе и личному счастью Прохора— конец. Вот Анфиса — жена отца, значит, капитал Нины Куприяновой в деле, зато в руках мстительной Анфисы — вечный шантаж, вечная угроза всякой работе…»
Преступник Прохор Громов торжествует — он владыка золотой тайги, а по существу, ни к чему ему эта победа: воспоминания о кровавом злодеянии разрушают психику этого когда-то могучего человека. Он пытается утолить свою боль то в чудовищных оргиях, то в бегстве в таежные дебри, к «старцам», то в исповеди перед отцом Александром.
«— Душа моя за последнее время как-то мрачнеть стала. Загнивает, понимаете ли…»
Он все чаще и чаще прибегает к помощи кокаина. Им овладевают длительные голлюцинации устрашающего характера, доводящие его до неистовства.
Когда наступает просветление, Прохор Громов принимается за дело.
Многим казалось невероятным, что после мятежа доведенных до отчаяния приисковых рабочих, после расстрела их шествия Прохор Громов ничего лучшего не мог придумать для быстрейшего поправления своих пошатнувшихся дел, как издать приказ: «С первого числа понизить заработок всем рабочим на двадцать процентов, рабочий день удлинить на два часа». Да, еще удлинить, когда уже и без того стон стоном стоял! Но Прохор Громов считал: «Рабочие избаловались повышенной платой, „наживали“ на его хлебах жирные морды, вместо двенадцати часов работают… по десяти». Прохор Громов считал, что, если рабочие не захотят выполнять эти его условия, пусть уходят, он найдет других…
Да это ж какой-то сумасшедший, изувер! Но вот что писал об эксплуататорах К. Маркс:
«Как капиталист, он представляет собою лишь персонифицированный капитал. Его душа — душа капитала… Капитал — это мертвый труд, который, как вампир, оживает лишь тогда, когда всасывает живой труд и живет тем полнее, чем больше живого труда он поглощает»[24].
Заканчивая этот анализ эпопеи, необходимо признать, что автор «Угрюм-реки» не только прекрасно знал жизнь, но и оценивал историческую действительность с точки зрения борьбы классов. В созвучии романа-эпопеи «Угрюм-река» с современностью должны мы признать ее непреходящее историко-художественное значение…
«Угрюм-река» — это действительно такое произведение, ради которого стоило жить и тяжко трудиться в Сибири.
«В этой книге Шишков, — подчеркивает Федин в статье „Прощание“, — проявил все стороны большого русского бытописателя, и когда наш читатель захочет заглянуть в глубины глубин истории Сибири, он не сможет обойтись без Вячеслава Шишкова…»
Профессор Б. Томашевский отмечал: «Кто раз прочел „Угрюм-реку“, тот уже не забудет эту вещь, хотя бы из памяти и стерлись отдельные извилины в сложном рисунке сюжетного развития».
По трудному пути
Надежды на отдых после столь продолжительного и напряженного труда над романом «Угрюм-река» остались неосуществленными. После долгих раздумий и советов друзей он решает писать роман о Емельяне Ивановиче Пугачеве. Уже в начале 1934 года в письме к М. В. Аверьянову Вячеслав Яковлевич сообщает, что работает «над Екатериной и Пугачевым и их сродниками, книг нашел много, но не все еще…».
Да, это было далеко не все. И материалов, и книг, и журналов у него было много, и с их помощью писатель мог разобраться в обстановке XVIII века, нащупать среди разнообразных и противоречивых высказываний о Пугачевском восстании, о царе-самозванце исторически правильный ориентир, почувствовать и осознать движущие силы эпохи, составить представление о грандиозных событиях, наметить приблизительный план своего повествования. Но ведь от художника слова в историческом романе требуется иное, и куда большее! Поэт, писатель, вторгшийся в давно минувшую эпоху, должен в идеале, говоря словами Белинского, вынести «из нее вымышленную быль, которая достовернее всякой действительности, несомненнее всякой истории».
