Читаем без скачивания Последняя почка (сборник) - Владимир Тучков

Андрей Антонович, красивый, скромный и аккуратный, не без способностей, умел войти и показаться, умел глубокомысленно выслушать и промолчать, даже мог сказать речь;

Толкаченко, странная личность лет сорока, с прищуренно-хитрым взглядом и народными фразами с завитком;

Федька, с оскаленными ровными белыми зубами, с желтого отлива глазами, осторожно шмыгавшими, беглый каторжник.

Спустя какое-то время Настя, испытывавшая неизбывный голод по все новым и новым ощущениям, какие только можно достичь, презрев все понятия о прекрасном и безобразном, властно потребовала ото Льва, чтобы в их некрофилических оргиях принимали бы участие и женщины, много разных женщин. И замирающий от предвкушения новых сладостных утех Лев начал привозить в дом женщин, предназначенных для заклания на их сатанинском ложе.

Прикрыв глаза, он сосредоточенно, словно школьник у доски, произнес мне и женский список [3]:

Лизавета Прокофьевна, рослая женщина, с темными, с большою проседью, но еще густыми волосами, с несколько горбатым носом, сухощавая, с желтыми, ввалившимися щеками и впалыми губами, с серыми, довольно большими глазами, имевшими иногда самое неожиданное выражение, которая весьма уважала себя за свое княжеское происхождение;

Александра, Аделаида и Аглая, барышни двадцати пяти, двадцати трех и двадцати лет, здоровые, цветущие, рослые, с удивительными плечами, с мощною грудью, с сильными, почти как у мужчин, руками, красавицы;

Нина Александровна, лет пятидесяти с худым осунувшимся лицом и с сильною чернотой под глазами, вид которой был болезненный и несколько скорбный, но лицо и взгляд были довольно приятны; с первых слов заявляя характер серьезный и полный истинного достоинства;

Варя, девица лет двадцати трех, среднего роста, довольно худощавая, с лицом не то чтобы очень красивым, но заключавшим в себе тайну нравиться без красоты и до страсти привлекать к себе;

Катя, служанка;

Паша, служанка;

Марфа Борисовна, дама лет сорока, сильно набеленная и нарумяненная, в туфлях, в кацавейке и с волосами, заплетенными в косички;

Дарья Алексеевна, бойкая дама лет сорока, из актрис;

Алена Ивановна, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая, мало поседевшие волосы которой были жирно смазаны маслом;

Катерина Ивановна, ужасно похудевшая женщина, тонкая, довольно высокая и стройная, еще с прекрасными темно-русыми волосами и с раскрасневшимися до пятен щеками;

Настасья, кухарка, из деревенских баб;

Лизавета, высокая, неуклюжая, робкая и смиренная девка, чуть не идиотка, тридцати пяти лет;

Луиза Ивановна, дама очень полная и багрово-красная, с пятнами, видная женщина, очень пышно одетая, с брошкой на груди величиной в чайное блюдечко;

Амалия Людвиговна, чрезвычайно вздорная и беспорядочная немка;

Соня, лет восемнадцати, малого роста, худенькая, но довольно хорошенькая блондинка, с замечательными голубыми глазами;

Дуня, высокая, стройная, сильная, самоуверенная, с мягкими и грациозными движениями, с темно-русыми волосами, с почти черными, сверкающими, гордыми и иногда неимоверно добрыми глазами;

Пульхерия Александровна, казавшаяся гораздо моложе своих сорока трех лет, с лицом, сохранившим остатки прежней красоты, с начинающими седеть и редеть волосами, с маленькими лучистыми морщинками около глаз, со впалыми и высохшими от заботы и горя щеками;

Катя, лет восемнадцати, здоровая, краснощекая, певица;

Катерина Ивановна, надменная девушка с могучей верой в себя, с прелестными губами, с прекрасными большими черными горящими глазами, которые шли к ее бледному, даже несколько бледно-желтому продолговатому лицу, которое сияло неподдельною простодушною добротой, прямою и пылкою искренностью, высокого роста;

Грушенька, ужасная женщина двадцати двух лет, довольно высокого роста, полная, с мягкими, как бы не слышными даже движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой выделки, как и голос ее, с белой полной шеей и широкими плечами, с очень белым лицом, с высоким бледно-розовым оттенком румянца, с выходящей капельку вперед нижней челюстью, с тонкой верхней губой и полной и как бы припухлой нижней, с чудеснейшими, обильнейшими темно-русыми волосами, с темными соболиными бровями и прелестными серо-голубыми глазами с длинными ресницами, с детским выражением лица, с мощным и обильным телом, инфернальница;

Катерина Осиповна, вдова тридцати трех лет, очень миловидная, немного бледная, с очень оживленными и почти черными глазами, чувствительная и с искренно добрыми намерениями;

Лиза, четырнадцатилетняя девочка, страдавшая параличом ног, с прелестным личиком, несколько худеньким от болезни, но веселым, с темными большими глазами с длинными ресницами;

Варвара Николаевна, молодая девушка с довольно некрасивым лицом, с рыженькими жиденькими волосами, бедно, хотя и весьма опрятно одетая;

Варвара Петровна, женщина-меценатка, действовавшая в видах одних лишь высших соображений;

Агафья, развязная, бойкая и румяная бабенка лет тридцати;

Лиза, двадцати двух лет, с характером, благородная и пылкая, высокая, тоненькая, но гибкая и сильная, глаза ее были поставлены как-то по-калмыцки, криво; была бледна, скуласта, смугла и худа лицом; но было в этом лице побеждающее и привлекающее;

Даша, девушка двадцати лет, с ясными глазами, тихая и кроткая, способная к большому самопожертвованию, преданная, необыкновенно скромная и очень рассудительная;

Марья Тимофеевна, женщина лет тридцати, болезненно-худощавая, с длинною шеей и с жиденькими темными волосами, свернутыми на затылке в узелок, толщиной в кулачок двухлетнего ребенка, с узким и высоким лбом, на котором резко обозначились три длинные морщинки, с исхудавшим лицом, с замечательными тихими, ласковыми, серыми глазами, с тихим, почти радостным взглядом, с радостной улыбкой, хромая;

Юлия Михайловна, честолюбивая, питавшая замыслы, с несколько раздраженным умом;

Арина Прохоровна, нигилистка, любившая деньги до жадности, неряшливая, имевшая самый наглый вид;

Марья, женщина лет двадцати пяти, довольно сильного сложения, росту выше среднего, с темно-русыми пышными волосами, с бледным овальным лицом, с большими темными глазами, сверкавшими лихорадочным блеском, с длинным, измученным, усталым взглядом, полная разочарования и цинизма, к которому она еще не привыкла;

Софья Матвеевна, дама тридцати четырех лет, очень скромная на вид, с очень приветливым лицом.

«Что же это за исступленная такая любовь? – подумал я, ошеломленный этим потоком слов, каждое из которых не имело никакого эмоционального привкуса, но все вместе они слагались в столь безнадежный, столь беспросветный реквием, что от него начинало ломить виски. – Что же это за чудовищная такая любовь – а это, несомненно, была любовь, – что во имя ее нужно было убить столько ни в чем не повинных людей? Ведь это чувство существует для абсолютно противоположного – чтобы…»

– Вы абсолютно ничего не поняли! – пришел в сильное волнение Лев, прочитавший мои мысли. – Напротив, совсем напротив! То, о чем вы думаете, то, чем занимаются все убогие человеческие недоумки, человеческие тли, – именно оно сеет несчастья и страдания! Мы же отбирали у несчастных, несчастных до того, как мы их убивали, их никчемные жизни и давали взамен возможность родиться вновь, родиться уже не такими уродами, которыми они были в прежней жизни. Это высшая любовь, она дает зачатия второй степени! От каждой нашей близости рождалось идеальное создание!

«Боже, – подумал я испуганно, – да он совсем болен, безнадежно. Надо же все так перевернуть, выстроить себе такую теорию, о которой не помышлял ни Раскольников, ни даже Кириллов!»

– Я не болен! – вскричал Лев, из чего я еще более убедился в его нездоровье, поскольку столь отчетливо читать в чужой голове способен только очень больной человек.

– Как же вы не больны? – отчаянно решил я действовать в открытую, поскольку что-либо скрыть от него не представлялось возможным. – Как же вы не больны, когда у вас все путается? Вы утверждаете, что у Гани была наполеоновская бородка. Так?

– Так, – согласился Лев, весь подавшийся мне навстречу, словно ожидал услышать что-то для себя крайне важное.

– Но какая же у Наполеона была бородка? Никакой бородки не было.

– А, это вы истории не знаете! – воскликнул он облегченно. – Это Наполеон Tретий, а не первый, племянник первого. – И погрузился в раздумье.

Наступила какая-то особая тишина. Я бы сказал, мертвая.

– Вот именно, мертвая, – прервав ход своих беспорядочных мыслей, откликнулся Лев. И продолжил свою историю…

Ни для кого не секрет, что люди, чья психика нарушена в силу тех или иных причин, делятся на два, казалось бы, антагонистических класса. Одни, одержимые страстями, с мазохистской одержимостью травмируют свое воспаленное сознание мучительными для себя переживаниями, на поиск которых тратят все свое время. Другие замыкаются в скорлупе собственного безумия и, казалось бы, берегут себя от непереносимых страданий за счет полной самоизоляции от жестокого окружающего мира. В действительности, между теми и другими нет никакой разницы. Просто у одних тараканы комфортно живут и плодятся под черепной коробкой, и таким людям не нужно проявлять излишней жизненной активности. У других же они почему-то быстро погибают, и несчастным людям, которые не в состоянии без них обходиться, приходится повсеместно выискивать этих самых тараканов, отлавливать и, словно кокаинистам, запихивать через ноздри внутрь себя, туда, где бы они испуганно метались, раздражая своими жесткими лапками нежное вещество мозга.