прямо в одежде. Пришлось раздевать. И вот, – показала. – Выковыривать из кармана мятые деньги!
Кинула их на стол. А что делать? Ее должность «ученого секретаря», как мы говорили, в НИИ кино и фото накрылась, как и многое другое. Черная пора!
Игорек вдруг появился, в майке и трусах, бледный, и, увидев меня, поднял бровь: «Как? Ты еще здесь? Неожиданность!»
– Пообщайся с братом! – сказала Наташа и ушла в спальню.
Он сидел молча, потом произнес:
– Есть что-нибудь?
– Да!
И мы обнялись. Разговорились, но скупо.
…Ловит пассажиров, порой едет за ними, уговаривая. Часто – девушки с вокзалов, после «смены». «Натурой возьмешь?» «Пошла ты!» Грустный финал для кандидата наук, светского льва и любимца девушек. Теперь – вот таких! Через силу он пытается завести разговор о мировых проблемах, но не клеится… Я «не кооптирован», не секу в них. Он зевает. Расходимся? Как говорили мы свысока, еще будучи пижонами: «Разумеется, никакая любовь не продержится, если поить ее одной ртутью!»
Теперь – так. Рассказывает, вздыхая, – еле ноги унес.
– Только остановился у вокзала – распахиваются сразу три двери, и садятся трое. Слаженно так. И, увы, не пассажиры – по харям легко это понять. «Чтобы больше здесь тебя не было! Машину раскурочим!» «Да ребята, вы что? Жену с поезда встречаю!» «С какого это? Все! Разговор окончен!» Ножик показали и вышли.
Да, эту тему не хочется развивать.
– Наташа! – кричит Игорек. Появляется Наташа, смотревшая ужасы в «Новостях». – Мне мыться… или я ложусь так?
– Конечно, мыться… я тебе ванну сейчас сделаю… Тебе с какой солью? Морской?
Игорек, помолчав, кивает. На Наташе и держится жизнь! Она уходит.
– Извини, старик! Теперь у нас вот так. Попробую поехать к четырем – приходит поезд из Чебоксар, в четыре. Из Алма-Аты – в пять. Те «дежурные по вокзалу», думаю, еще будут спать. Так что – извини!
Он медленно уходит.
– Но я переночую? – кричу ему вслед.
Он, не оборачиваясь, пожимает плечом, и защелкивается в ванной.
Куда же мне, в эту ночь?
Появляется Наташа.
– Да, конечно, ночуй, о чем речь?
И смотрит вслед Игорьку даже несколько осуждающе, но ничего не говорит. На ней сейчас держится все.
Проснулся во тьме (плотные у них шторы) от чуть слышного бряканья. До чего аккуратно… словно кто-то посуду крадет… Понял. Надо встать. И хотя бы с ним постоять – «тупо», как говорит Игорек – но отдавая ДОЛЖНОЕ важности момента: на опасное дело идет. Кандидат наук надеется урвать клиентов у местной мафии! Игорек жаворонком всегда был, вставал рано. Но не в такую рань! И главное – не с такой целью. Скрипнула дверь – но он не обернулся. Элегантно обставлял завтрак. Последнее, что осталось от красивой жизни? Я стоял на кухне, раскачиваясь в полусне, исполнял свой моральный долг – но случайно икнул. Бешеный взгляд!
– Тебе что-то нужно? – холодный вопрос.
– Ну как ты? – заинтересованно, как мне кажется, спросил я.
– Нормально. Ты мне мешаешь.
Он как раз нес раскаленную кастрюльку с кашей. Обжег мне голый локоть… осталось пятно навсегда: багровый след от того «сосуда гнева» – кастрюльки.
Но я не дрогнул. Стою. Терплю. Люблю. Но он не прочувствовал. Его ярость сжигала все. Как кастрюлька. Каша пригорела – и гнев свой он направил на меня. Стоит, мешает… И не знает – зачем? Чем-то поможет? Да никогда! Вот такой, я чувствую, мой портрет. Чуть розово над зданиями. Обычно мы по утрам спускались вместе, весело шли на службу (его). Но тогда – всегда было лето. А сейчас почему-то всегда зима!
Он ушел в спальню. И вышел оттуда другой, чем был. Одетый «некрасиво, но тепло» – так мы тоже шутили. И – дошутились. Теперь эти шутки – про нас. Куда девался щеголь? Ушел… в теплое летнее утро. А теперь вот так.
Защелкал массивными запорами на двери. Так и уйдет, ничего не сказав? Вдруг – замедлился.
– Ты читал рецензию на себя?
– Какую? – я деланно оживился – вряд ли что-то хорошее.
– «Боец не заметил потери отряда»!
– Нет… не читал.
Задумавшись о чем-то, утвердительно кивнул, прикусив губу.
– Обязательно прочти!
Щелкнул еще один запор. Все?.. Не ушел.
– Ты уезжаешь сегодня?
– Н-нет. Хотел побыть. А что?
– Сегодня Юра приезжает. На облучение. Вечером собирался зайти.
Горе. У нашего могучего командора – рак! Борется… как бык. Используя свои могучие связи, находит лучшие клиники. Не сдается!
– Сегодня? Мммм! Не могу! Важное мероприятие.
Для него и приехал. Нужные люди! А там, видимо, образуется и ночевка.
– С тобой все ясно!
И щелкнул запор. Последний? Так и простимся?
Но он вдруг обернулся ко мне, на лице – бледная улыбка.
– Ты взвешен на весах и найден легковесным! – отчеканил он.
И тяжелая дверь, впуская холод, медленно открылась. А потом закрылась. Стальная! Он – там, я – тут. Не сразу, что удивительно, но пришлось наблюдать, как защелкиваются с моей стороны запоры, словно сами по себе. Потом – ы-ы-ы – взвыл лифт.
Теплым островом тогда стал дом сестры моей Оли. Не в центре, увы! Но на «фешенебельном Юго-Западе», как говорил Игорек, когда мы туда ехали. Поднимались от метро вверх. «Кооператив Большого театра!» – показывал Игорек на длинный голубой дом, причем так надменно, словно там жил. Как уже было отмечено – чужая роскошь восхищала его не меньше, чем своя. Был добр. Периоды его жизни – это страстные его увлечения разными персонажами. В Питере это был Виктор, нищий гений, которого он обязательно навещал в дни приезда, чаще – со мной. Но хорошо, что это случалось редко – а то бы спились.
Потом было восхищение Серегой из ЦК. К моей радости (но радости нехорошей) он однажды отчеканил по телефону и ему: «Ты найден легковесным!» Значит – не я один. Хотя с Серегой после того они бурно встречались у Ивановых, когда Серега спускался на этаж, – теперь уже как идейные враги. Но выпивали не меньше… «Увы! – разводил Игорек руками. – За столь роскошным столом… можно посидеть и с неприятелем!» Одна из наших заповедей: «Идеи не близки, но роскошь нравится». Почему бы и нет? «Как полемист он силен!» – признавал Игорь. Хотя теперь он был страстно влюблен (не подумайте плохого!) в Геннадия, мужа моей сестры Оли.
На подходе к их дому я, для приличия, спрашивал: «Может, надо что-то купить?» И это вызывало взрыв эмоций у Игорька – гнев с восхищением. Гнев был направлен на меня. «Ну что ты несешь? – Он мучительно морщился (одна из его любимых гримас). – Ты
