Луис и Паула Киссингер не имели ни малейшего намерения переезжать в Америку 27 мая 1923 года, когда Паула родила сына Хайнца Альфреда Киссингера в баварском городе Фюрт.[183] Луис был школьным учителем, а Паула – дочерью торговца скотом, принадлежащего к среднему классу. Киссингеры были ортодоксальными евреями, которые подпадали под антисемитские ограничения, обычные для Германии того времени. Хайнц, как Генри, как называли в его немецком детстве, был направлен в еврейскую школу и спортивную команду в связи с запретом на посещение евреями лучших средних школ с бесплатным обучением. Но по мере усиления позиций Гитлера и нацистской партии, а также роста все более враждебных антисемитских настроений Луис Киссингер был уволен со своей учительской должности. Семья сбежала в Нью-Йорк в 1938 году, присоединившись к немецкой диаспоре в районе Вашингтон-хайтс, на севере Манхэттена.
Генри Киссинджер с давних пор настаивал на том, что беспокойное детство и антисемитизм, с которым его семья столкнулась в Германии, не были основными факторами в процессе формирования его взглядов. Он говорил: «Та часть моего детства никак не сказалась на мне».[184] Друзья детства Киссинджера задавались вопросом, а так ли было на самом деле. Фриц Крамер, немец по национальности, который эмигрировал в Америку и был наставником Киссинджера во время его службы в рядах сухопутных войск США в последние годы Второй мировой войны, говорил: «Киссинджер – волевой человек, но нацисты могли сломать его душу. В годы формирования характера в юности он сталкивался с ужасами, когда мир раскалывается на части, когда его отец, которого он любил, превратился в беспомощную мышь. Это заставило его стремиться к порядку, что привело к жажде признания, даже если это означало стремление понравиться тем, кого он рассматривал как уступающих ему по умственному развитию».[185]
Поселившись в Верхнем Манхэттене, Киссинджер быстро начал совершенствоваться в области американских идиом, связанных с бейсболом, и прогрессировать в обучении, посещая игры на стадионе «Янки», а также отлично занимаясь в школе. Интересно то, что он хотя и стремился быстро ассимилироваться, сохранил явный немецкий акцент, который стал его лингвистической приметой до сего дня. Его брат Уолтер, приехавший в Америку с тем же самым родным языком, научился говорить по-английски без намека на немецкий акцент.
После окончания средней школы высшей ступени имени Джорджа Вашингтона Киссинджер поступил в Нью-йоркский городской колледж, образовательный трамплин, через который многие дети Нью-Йорка, многие евреи перепрыгивали в успешную карьеру в разнообразных сферах. Киссинджер надеялся стать бухгалтером. Этот план был прерван в начале 1943 года, когда его призвали в армию.
Военная служба Киссинджера оставила в его жизни глубокий след.[186] Она свела его с разными людьми и ставила в ситуации, далеко выходящие за рамки того, что с ним случалось до того в Германии или в Нью-Йорке. Его однополчане прибыли из разных уголков Америки с разным жизненным укладом, включая фермерство, промышленное производство и шахтерские сообщества. Армия также давала патриотическое воспитание, которое позволяло родившимся за границей призывникам, немедленно получить гражданство и неоспоримое свидетельство как американского патриота.
К осени 1944 года Киссинджер был на пути в Европу в качестве члена роты «Джи» 335-го пехотного полка. Когда союзнические войска переправились через линию Западного фронта в течение нескольких месяцев после Дня высадки, Киссинджер был переведен в отделение разведки по рекомендации своего друга и армейского наставника Фрица Крамера. Позднее он был направлен в контрразведку, которая могла использовать его свободное владение немецким языком и знание страны после капитуляции Германии.
В 1945 году, всего лишь через шесть лет после отъезда из Германии, Киссинджер вернулся в нее в необычной роли управляющего Крефельда, портового города на Рейне. В итоге он оказался руководителем подразделения контрразведки в Бенсхайме, недалеко от Франкфурта. То было бурное время для молодого сержанта, чья власть над районом была практически неограниченной. Годом позже – и снова при поддержке Крамера – Киссинджер переехал во вновь созданную разведшколу Европейского командования в Обераммергау в Баварских Альпах. В 1947 году в возрасте 24 лет он вернулся в Соединенные Штаты уже гражданским человеком и вскоре был принят в Гарвард, в котором приветствовали возвращающихся ветеранов войны, для продолжения обучения.
Киссинджер нашел в Гарварде свое призвание как политического теоретика и стратегического мыслителя в области международных дел, особенно ядерного оружия. Как было с Фрицем Крамером в армии, Киссинджер нашел в Гарварде наставника и спонсора, привлекающего к себе внимание высоким интеллектом, в Уильяме Эллиоте, харизматичном профессоре Гарвардского института государственного управления имени Джона Ф. Кеннеди. Под патронатом Эллиота Киссинджер написал фундаментальную дипломную работу, трактат на 383 страницах, по вопросам политической теории, в котором анализируются труды Иммануила Канта, философа XIX века, и двух более современных мыслителей Освальда Шпенглера и Арнольда Тойнби. Эллиот также помог Киссинджеру запустить Гарвардский международный семинар, ежегодную летнюю программу, предназначенную для того, чтобы привить молодым людям из-за рубежа, работающим на государственной службе, вкус к учебе в Гарварде. Для Киссинджера семинар оказался благодатной почвой для создания сети в Гарварде и за рубежом. Он основал «Конфлюэнс», новое периодическое издание, которое публиковало статьи ряда восходящих звезд в области внешней политики, включая Макджорджа Банди, ставшего деканом Гарвардской школы, и бывшего советника президента Кеннеди по национальной безопасности, Пола Нитце, эксперта по вопросам обороны, который занимал различные высокие должности в нескольких администрациях, и Уолта Ростоу, последнего советника по национальной безопасности президента Джонсона.
Докторская диссертация Киссинджера о двух деятелях XIX века – австрийском князе Клеменсе фон Меттернихе и английском виконте Каслри, в которой он исследовал ситуацию, когда Франция при Наполеоне бросила вызов принятому миропорядку. Пока Киссинджер писал эту работу, другая обособившаяся страна – Советский Союз – бросала вызов мировому порядку в XX веке. Как предполагает Уолтер Айзексон в написанной им биографии Киссинджера, размышления Киссинджера об истории, судя по всему, могут быть применены к нашему времени и отражают политическую философию самого Киссинджера, который писал: «Когда мир, – который замышлен как альтернатива войне, – становился главной целью какой-либо державы или группы держав, международная система начинала зависеть от поведения самого безжалостного члена международного сообщества».[187] Он предпочитал иной подход, тот, который превыше всего ценил «стабильность, основанную на равновесии сил».
Пока Киссинджер рассматривал концепцию законности и международного порядка, его окружение из числа коллег по Гарварду углубилось в рассмотрение некоторых новых проблем, вызванных появлением ядерного оружия. Обсуждались темы, подобные тому, как формировать дипломатию в эпоху оружия массового уничтожения, как писать доктрину, основанную на ядерном оружии, которая сдерживала бы Советский Союз от вторжения в Западную Европу или от нападения на Соединенные Штаты, и как ядерные вооружения могли бы подлежать контролю с целью предотвращения дорогостоящей и дестабилизирующей гонки вооружений. Как позднее вспоминал Киссинджер, большинство дискуссий вращалось вокруг оборонительной политики администрации Эйзенхауэра.
«В то время в Гарварде было общепринято считать, – это сейчас выглядит абсурдом, – что Эйзенхауэр напортачил с нашей обороной и был слишком мягким. …Традиционная критика в адрес Эйзенхаура состояла в том, что он был слишком уступчивым. И более того, вся его оборонная политика считалась недостаточной. То же самое продолжал делать Кеннеди в 1960 году.
Я стал заниматься этим потому, что семинар был задуман в Гарварде для профессорско-преподавательского и младшего научно-педагогического состава по вопросам контроля над вооружениями и т. п. Но фактически речь шла не о контроле над вооружениями. Речь шла о последствиях современной стратегии. И общепринятым доводом тогда – мы говорим о начале 1950-х годов – было то, что мы делаем недостаточно для противовоздушной обороны. Основной целью было найти пути предотвращения войны. Именно отсюда пошло формирование моего мышления».[188]
Семинар привел к созданию неофициальной дискуссионной ассоциации, известной как Группа контроля над вооружениями Гарвардского университета и Мичиганского технологического института. Исследовательские работы и беседы в этой группе сформировали основы для нового поля холодной войны, предоставлявшие теоретическое и в конечном счете практическое противоядие для эскалации американского и советского ядерных арсеналов. Киссинджер стал активным членом группы, закрепив дружеские отношения с несколькими учеными, которых позднее он пригласил на роли советников, когда перебрался в Белый дом. Пол Доти, химик-органик из Гарварда, был из числа таковых.
