применения многих искусств, и немногие могут претендовать на знание или постижение всего этого. Но, грубо говоря, в основе Савана лежит… ткань, найденная внутри самих левиафанов.
— Саван сделан из кусочков левиафанов? — спросила Ана.
Теленаи снова подняла руку.
— Это вопрос большой секретности. Боюсь я не могу позволить обсуждать его.
— Принято к сведению, — ухмыльнулась Ана. — Как долго вы работали внутри Савана?
Грелин заколебался. Затем, очень медленно, его рука поползла вперед по столу.
— Три… три года, — тихо сказал он. — Это самый долгий срок, который можно там прослужить.
Его пальцы нервно забарабанили по столу. Затем его большой, указательный и средний пальцы высоко поднялись, как у богомола, готового нанести удар, а затем…
Тук-тук-тук. Туктук. Туктук-тук.
Услышав это, Ана слегка наклонила голову. Я заметил на ее губах намек на улыбку. Казалось, она на мгновение задумалась, прислушиваясь к постукиванию. Затем она сказала:
— Скажите мне, Грелин… Вы можете объяснить мне, что такое Саван? Потому что я много чего слышала о нем, но никогда не слышала от апота, и уж точно никогда от апота, который действительно работал там.
Пальцы Грелина задергались — Тук- тук. Тук тук-тук-туктук-тук.
— Я мог бы… — тихо сказал он. — В общих словах.
— Тогда, пожалуйста, — сказала Ана, — сделайте одолжение.
Я изучал ее, все еще ухмылявшуюся в огромном облаке дыма. Я догадывался, что она хотела поддержать его разговор, потому что, когда он рассказывал о своем пребывании на Саване, он постукивал, и она, должно быть, уловила в его постукивании какой-то смысл.
— Ну… у нас уходит около двух недель на то, чтобы перевезти тушу левиафана сюда, в Ярроудейл, — сказал Грелин. — Мы доставляем ее в залив и… швартуем ее рядом с Саваном, прямо в воде. А затем мы приоткрываем завесу. — Он наклонился вперед, продолжая постукивать, и в его глазах загорелся странный огонек. — Знаете ли, все тела разные. Нет двух одинаковых левиафанов. Мы не знаем почему — на самом деле мы так мало о них знаем, — но вариации есть всегда. И у нас, на Саване, есть всего несколько дней, чтобы изучить анатомию, понять структуру этой новой вещи, прежде чем она окончательно истлеет. — Он начал говорить очень быстро, а выстукивать еще быстрее. — Видите ли, в каждом из них есть слои и полости с разными типами крови внутри. И места, где кровь наиболее едкая, и полости, где она наиболее чистая.
— Расскажите мне об этом, — мягко сказала Ана.
Он с готовностью кивнул, как будто она разожгла огонь в его разуме.
— Чистейшая кровь титана — или кудайдин кани, как ее правильно называют, — обладает способностью к сильным метаморфозам. Когда она соприкасается со значительной концентрацией живых тканей, она смешивается с ними, образуя странные комбинации. Плоть становится как лист, лист — как кость, и так далее. Все деформируется. Например, на равнинах вокруг Талагрея на востоке есть места, где было убито много левиафанов, и многие странные и ужасные виды цветов все еще произрастают на этих заброшенных землях…
При этом я сохранял лицо суровым и невозмутимым, хотя сам видел подобные зрелища.
— Что вы подразумеваете под значительной концентрацией? — спросила Ана.
— Сам воздух вокруг нас наполнен едва заметной дымкой жизни, — пропел Грелин, взмахнув рукой. — Но этого недостаточно. Требуется еще немного. Нужно очистить его от грибков и плесени… Хотя они кажутся крошечными на наш взгляд, их достаточно, чтобы вызвать реакцию от кани. Кани опасен, но ужасно ценен! И труднее всего добраться до него. — Он облизнул губы — они влажно заблестели — и заговорил еще быстрее: — Речь идет о том, чтобы разделять плоть, ориентироваться в этой огромной конструкции из костей, связок и хитина, исследовать все существо, пока не найдешь то место, то единственное место, где ты можешь…
— Иммунис, — тихо произнесла Теленаи.
Грелин смущенно замолчал. Дикий огонек в его глазах потускнел, он прочистил горло и снова погрузился в себя.
— Мы, э-э, выкачиваем из него наиболее важные компоненты, — тихо закончил Грелин. — Мы отправляем их в каналы, где они кормят сады для производства прекурсоров и дальнейшей переработки. Оставшуюся часть туши утаскивают в моря на восток, где она тонет, гниет и пропадает.
Его постукивание замедлилось, затем прекратилось.
Ана сидела, склонив голову набок.
— Похоже, эта работа очень опасна.
— Да — очень, — сказал Грелин.
— Вы помните кого-нибудь из коллег, кто был с этим не согласен? — спросила Ана. — Или затаил злобу на вас или на эту работу?
— Почему? — спросил Грелин, внезапно разозлившись.
— Все так, как я уже сказала. Мне интересно, не мог ли кто-нибудь из ваших коллег из той эпохи вашей службы быть нашим преступником.
Грелин внезапно разразился диким хохотом. Остальные апоты, казалось, были поражены этим или, возможно, смущены. Я начал чувствовать, что Грелин чем-то отличается от остальных, включая Теленаи, но я пока не мог понять, чем именно.
— Вы должны простить меня, мэм, — сказал Грелин, все еще улыбаясь. — Но я не думаю, что вы работали с такими апотами, как мы.
Ана улыбнулась в ответ и сделала еще одну длинную затяжку из очередного шланга.
— Что заставляет вас так говорить?
— Потому что нас просят страдать больше всех, — сказал Грелин, — чтобы обеспечить как можно больше. Изменения, которые мы вносим, они… они не только поддерживают функционирование Империи, но и делают ее намного лучше. Даже здесь, в Ярроу. Я имею в виду… — Он подался вперед. — Вы знаете, иммунис Долабра, сколько детей в Ярроу доживали до пятилетнего возраста столетие назад?
Остальные апоты обменялись смущенными взглядами.
— Боюсь, я не знаю! — весело сказала Ана.
— Двое из семи, — сказал Грелин. — Только двое. Остальные пятеро умирали до этого. Здешним семьям приходилось рожать огромное количество детей, чтобы прокормить себя. И — можете ли вы угадать, сколько из матерей пережили роды?
Ана снова затянулась из шланга, окутав себя дымом.
— Просветите меня, пожалуйста.
— Чуть меньше двух из трех, — сказал Грелин. — Каждая беременность, каждое рождение — опасность, для каждой; жизнь матери была немногим больше, чем броском костей. Те дети, матери и отцы, которые выжили, продолжали вести жизнь, полную голода, болезней, нищеты и насилия. Но сегодня… — Он ткнул пальцем в середину стола: одинокое тук. — Сегодня шестеро из семи детей доживают до пятилетнего возраста. Сегодня четверо из пятерых рожениц живы после родов. Сегодня, хотя голод и болезни по-прежнему присутствуют в Ярроу, они стали просто призраками. Из-за таких людей, как я, и тех, с кем я служил, которые трудились, страдали и погибли на Саване. Таким образом, я не могу представить, что кто-то из моих коллег по этой работе мог
