Опускаюсь на колени. В голове звучит «Лакримоза» Моцарта:
Покой вечный даруй им, Господи,
И свет вечный да светит им.
На лицо падают первые капли дождя. Небеса плачут вместе со мной.
И вот, когда Судия воссядет,
Все тайное станет явным,
Ничто не останется безнаказанным.
– Родненький мой, как же так? Как же так? – распластываюсь на могиле, обнимая ее двумя руками.
Виновный, со стоном взываю,
С пылающим от стыда лицом;
Пощади умоляющего, Боже.
– Нет, боже мой, нет! – набираю в ладони горсти земли и подношу к лицу.
Мне кажется, что земля пахнет им. Я так скучаю по тебе, Родя! Так скучаю! Так стараюсь быть сильной и всё делать, как нужно. Но если ты здесь, то зачем мне эта сила? Зачем мне это всё? Мне просто нужно обнять тебя, родной мой, всего лишь один раз. Ну, пожалуйста! Каждый час без тебя невыносим. Стрелки на часах не по циферблату, а по венам куском стекла. Живу в безвременье, как грустная Алиса в Зазеркалье. У меня теперь не без пяти час, а без пяти тебя. Ты ушел в тень. Но тенью стала я. Вокруг так пусто, когда тебя нет. Так темно. Я раньше не знала, сколько в тебе света. Без тебя разлюбила всё, что прежде так нравилось: осень, Италию, тишину. Я теперь ненавижу октябрь, потому что в нем нет тебя. Ненавижу тишину, она соткана из твоего молчания. Мне кажется, я слышу как ты дышишь там, внизу.
– Его здесь нет, слышишь? Его нет здесь, – Юра падает на колени рядом со мной, прижимает меня к себе.
– Нет, пожалуйста, ну, пожалуйста! – утыкаюсь лицом в рубашку Юры.
– Посмотри на меня, Ник, – он обхватывает мое лицо теплыми ладонями.. – Прошу: посмотри, даже если не видишь.
Поднимаю глаза и вижу размытое пятно. И вдруг на один краткий миг выхватываю на этом пятне глаза. Голубые, яркие, со светлыми ресницами. От шока даже перестаю плакать. Его лицо снова превращается в пятно. Но я знаю, что видела это. Мне не показалось.
– Его здесь нет, слышишь меня, Ник?
Молча киваю.
– Умница. Мы его найдем, обещаю. Слышишь меня? – он поцеловал меня в лоб и силой поднял.
– Вы сумасшедшие! Полиция уже в пути, я ее вызвал, – раздался сзади крик на ломаном английском.
Мы с Юрой повернулись. К нам приближался сторож. Он брел по густой грязи, тяжело припадая на больную ногу, и размахивал телефоном, для верности тыкая пальцем в экран.
– Валим! – заорал Арик и бросился назад, к ограде.
Юра схватил меня за руку и потащил за собой. Мы домчались до ограды. Юра поднял меня на вытянутых руках и буквально бросил в руки Арика, который уже успел взобраться наверх и сидел между кольями. Я едва соображала, что делаю.
– Арик, держи ее крепко! – Юра буквально взлетел на ограду.
– Да куда уже крепче-то? – возмутился Арик. – Она и так через раз дышит. Стреляй, Глеб Егорыч, стреляй! Уйдет же! В Сокольники он, гад, рвется.
– Нашел время старые фильмы цитировать, – разозлился Юра.
– Сценаристом родился, им же и помру! – весело отозвался Арик.
Юра спрыгнул вниз, вытянул руки и крикнул:
– Арик, отпускай ее! Ника, прыгай! Давай! Он уже близко! Если полиция приедет, всех депортируют.
В ужасе я поняла, что он прав. В Италии очень строгие законы. Одно правонарушение – и моментальная депортация без права повторного въезда на много лет.
Я молча рухнула вниз, даже не закрывая глаза. Страх внезапно куда-то улетучился. Юра ловко поймал меня и прижал к себе.
– Живая? – спросил он.
– Вроде да, – я согнулась напополам, переводя дух.
Сердце выпрыгивало из груди. Даже не помню, когда в последний раз так бегала.
Арик спрыгнул последним. Сторож как раз добежал до ограды, просунул руку через колья и попытался ухватить Арика за рубашку.
– Волки позорные! – заорал Арик и рванул к машине. – А на черной скамьееее, а на скамье подсудимыыыых, там сидит его дочь и какой-то жигааааан.
Мы с Юрой помчались вслед за ним.
– Ника, на пассажирское, быстро. Я за рулем, – коротко скомандовал Юра, и я подчинилась.
Он прав. Мне нельзя за руль в таком состоянии. Юра резко рванул с места. Мы сделали круг перед оградой, разворачиваясь. Сторож наклонился, поднял камень и швырнул в нас. Но промахнулся.
Мы приехали в гостиницу. Спотыкаясь от усталости, я дошла до ванной комнаты в номере Юры, наполнила ее горячей водой и легла, закрыв глаза. Не знаю, сколько я так пролежала. В голове зияла рваная, заполненная болью пустота. Наконец, в дверь деликатно постучали.
– Можно? Ты в порядке? – Юра зашел спиной вперед, старательно не глядя на меня и в большое зеркало на стене.
– Да. Отошла немного.
– Я спустился вниз, в магазины в холле, и купил тебе туфли и одежду. Твоя одежда вся в земле. Сложи ее в пакеты от вещей, я отдам в стирку здесь, в гостинице. А туфли положи в другой пакет. Я их выброшу. Их уже не спасти, – он повесил два больших пакета на крючок для полотенец.
– Спасибо, Юр!
– Не за что. Одевайся и выходи. Арик сбегал за едой и кофе. Тебе нужно поесть.
Я вытерлась и развернула пакеты. В одном было нежно-голубое прямое платье до колена. К нему прилагался тоненький серебристо-белый поясок. У меня похожее платье было когда-то в Москве. Я его очень любила. Во втором пакете было белье: трусики и лифчик. А также туфли в цвет пояса, тоже бело-серебристые.
Я растерянно смотрела на вещи. В этом весь Юра. Может, он не умеет летать. И у него нет крыльев. Но он крепко стоит двумя ногами на земле. Другому бы и в голову не пришло сходить за одеждой и обувью. Да и не справился бы, наверное. А Юра и с размерами угадал, и со стилем тоже. Хотя сейчас мне и мешок подошел бы. Я оделась и вышла из ванной.
– О! А я тут уже поляну накрыл, – Арик протянул мне одноразовую тарелку, наполненную кусочками курицы в соусе и спагетти.
– Мне не хочется, спасибо. Если можно, просто кофе, – попросила я.
– Ник, я сейчас своей маме позвоню, – пообещал Арик. – И скажу, что ты не хочешь кушать. Тебе рассказать, что будет потом?
– Не нужно, – улыбнулась я и взяла тарелку. – Помню еще со студенческих времен, как мы от нее выползали, толкая перед собой туго набитый живот.
