class="p1">Я отъехала от дома на пару сотен метров и остановилась. Мне нужно было перевести дух. Вокруг расстилались холмы. Пели птицы. Ярко светило солнце. И от этого всего мне стало только хуже. Посреди этой тишины и умиротворения творилось тихое зло. Невыявленное, неузнанное, непонятное.
Я достала из сумки плюшевого пингвина, извлекла из его брюшка дядю Сёму и проверила: нет ли сообщений от Юры? И в этот момент пришла новая эсэмеска. Снова без номера. В сообщении было всего три цифры: 314. И больше ничего.
Я завела машину и поехала в Рим.
Юра
Она зашла в авторскую комнату, и он сразу увидел: что-то изменилось. Ника выглядела по-другому. Он не мог понять, в чем дело. Они начали работать. Ника сразу включилась в процесс, а он всё смотрел на нее и не понимал.
– С Никой что-то случилось? – шепотом спросил Арик.
– Ты тоже заметил? – ответил Юра.
– Да. Только вот не пойму, что. Она какая-то решительная, что ли? На себя не похожа.
Юра вдруг понял, что не так. Исчез набросок карандашом. Есть такие художники, которые умеют двумя штрихами обрисовать контур. Рисунок не закончен, но в нем есть очарование размытых очертаний. Воздушность, экспрессия. Из Ники исчезли легкость и недорисованность контура. Она вдруг стала резче, ярче и… злее. Да, вот что в ней появилось: злость, которой никогда не было.
Не ярость, не гнев, а злость отчаяния, когда человек решил, что нужно идти до конца и его больше ничего не пугает. Наоборот, ему даже любопытно, чем всё закончится.
Нежная «Вокализа» умолкла. Вместо нее зазвучала горькая, пронзительная, наполненная надломленностью потери «Родная» группы «Калинов мост». Скупой мужской плач по ушедшей навсегда любимой женщине.
Рядом ты была, берегла крыла, было невдомёк.
Я не доглядел.
Косы расплела, по воду ушла,
Стынет поцелуй
Вот что появилось в Нике – сломанные крылья. Юра понял: там, в ее доме что-то случилось. Что-то страшное. И после этого она потеряла себя. Перестала быть прежней Никой. Он даже понял, что именно там произошло. И бессильно сжал кулаки.
На семи холмах кто тебя любил?
Кто тебя согрел?
Ему вдруг стало душно. Он резко отодвинул стул и вскочил. Ника повернулась на звук. И он увидел в ее глазах то, о чем догадался: потерянный рай. Горькую мудрость женщины, которая уступила змею.
Он выскочил из комнаты, прижался лбом к холодной стене и замер в бессильной ярости. Ему сейчас больше всего хотелось подхватить ее на руки. Зацеловать, обнять, прижать к себе, заставить забыть то, что было там. Но ведь Ника не подпустит его к себе. И он не решится. Идиот! Тряпка! Ведь мог много лет назад просто не отпустить ее. Не уступить этому Родиону. А он промолчал. Травоядное чмо. И мямлил чушь про ее выбор, про свободу. То, что она хотела услышать. И он ей это дал. Просто освободил от чувства вины. Боялся сломать эту ее хрупкость. Хотел, чтобы природная легкость, нездешность и несейчасность так и оставались с ней.
А они исчезли. В ней проступила зрелая мудрость. Такая женская, пугающе земная. И виноват только он сам. Родион пять лет назад сумел настоять на своем. Просто пришел и забрал ее. Ему, Юре, нужно было поступить так же. Сейчас, немедленно отобрать ее у этого поддонка. Увезти подальше, чтобы забыла всё, как страшный сон. А он не решался. Теперь поздно. Она сама уже не захочет. Она всё для себя решила. И у губ залегла горькая складка, которой до этого не было. Она за одну ночь повзрослела.
– Не прощу тебе этого, с…! – он ударился затылком о стену.
Перед глазами вспыхнул сноп искр. Но легче не стало. Он ударился затылком о стену еще раз, и еще.
– Слабак ты, с…, слабак! Соплежуй хренов! – он сполз по стене, закрыв лицо руками. – Не доглядел, урод, не доглядел!
Вместе мы с тобой, родная
Пепел да зола.
Из конца в конец без края
Носимся молвою
Одна зола и осталась. Да пепел. От всего.
– Эй, бро, ты чего? – Арик вышел за ним из комнаты.
– Он ее… – Юра не договорил и рванул на себе воротник рубашки.
– Что? Что ты бред несешь? Откуда знаешь? Она тебе сказала?
– Просто знаю.
– Так… – Арик опустился на пол рядом с ним. – Значит, можно уже сказать: «А я говорил?» Ладно. А ну посмотри на меня.
Юра молчал, не отнимая рук от лица.
– Перестань поцевать! – Арик силой оторвал его ладони от лица. – Посмотри, сказал. Слушай, без всякой лирики. Мы с тобой эту с…, этого му… короче, тварину этого вычислим. Я тебе клянусь! Пусть там Ника что угодно себе придумывает, но мы с ним сами потом разберемся. Как мужики.
Юра тихо замычал от боли.
– Всё! Всё! Взял себя в руки, я сказал! – Арик схватил его за плечи и встряхнул. – Ты и так знал, что это случится. И вообще не знаешь, чего там у них было до того. Она взрослая женщина. А женщины спят с мужиками. Ну извини!
– Ты не понимаешь, это другое, – прошептал Юра.
– Всё я понимаю, – тихо сказал Арик. – Сам бы этого поца сейчас придавил. Но ты не имел права вмешиваться, бро. Ты этого права лишился в тот момент, когда отпустил Нику к нему. Сам отпустил, заметь. А теперь посмотри на это по-другому и давай по чесноку: если бы не этот ее хамелеон, она бы никогда к тебе не пришла. Даже работая вместе, держала бы дистанцию. Так вот, возможно, в небесной канцелярии внезапно решили переиграть расклад. Мол, какой-то ангел-салага пять лет назад всё перепутал и не тех свёл. Ему по шее надавали, и давай всё заново переписывать в Книге Судеб.
А у них же, знаешь, как? Они ж ничего нормально сделать не могут. Поверь человеку, чья семья живет на Святой земле. Только молотком по башке приложить. Вот они и приложили. И тебя, и ее.
– Не доглядел я, не доглядел, – прошептал Юра.
Он вскочил на ноги.
– Эй, куда? Куда?
– Я его сам сейчас без всяких расследований и своими руками удушу. Мне вообще по барабану, кто он, – Юра рванул по коридору.
– Стоять! – Арик догнал его, схватил за руку и заломил в болевом приеме.
– Охренел? – просипел Юра. – Больно же!
– Выдохнул, я сказал! Больно? Это хорошо. Думал, такой ботан,
