заявила, что ты не ее муж.
– Ну потому что башкой стукнулась. И врач сразу на это всё списал. Нет, точно нет. Говорю тебе: читаю ее, как открытую книгу. Она не умеет в себе эмоции держать, как все творческие люди. Ей нужно сразу выплеснуть. Ариадна тоже такая была. Разве не помнишь?
– Конечно, помню. Вся как на ладони. За это я ее и любила. Только вот подлостей никому не делала, как эта овца.
– Если любила, то терпи, моя милая. Не можешь ради меня, терпи ради Ариадны и…
Там было еще одно слово. Но я его не расслышала, потому что фальшивая Аня в этот момент громко всхлипнула. Поэтому я так и не узнала, ради кого еще нужно им обоим терпеть.
– Ну? Вытри слезы, – шептал бывший инкогнито, который теперь стал Гариком. –Иди ко мне. Давай обниму. Всё? Собралась? Ты же у меня сильная девчонка.
– Всё, всё, собралась.
– Ну вот и славно, моя родная. Сегодня куплю твои любимые шоколадные конфетки с лесным орехом.
– Ну если с орехом, тогда придется вести себя хорошо, – тихо рассмеялась она.
– Должен же я побаловать прислугу. А то скажут, что сволочь и капиталист.
– Да иди ты! Прислугу. И повернулся же язык.
– Зато ты ожила и улыбнулась. Когда всё закончится, найму для тебя сразу двух домашних помощниц. Обещаю. Будешь, как помещица, их тиранить.
– Не буду. Я не такая тварь, как Ника, которая со мной обращается, словно с вещью. Гарик, как же всё-таки здорово, что ты у меня есть.
– А ты у меня, Лерочка.
8 глава. Не доглядел
Я зажала рот обеими руками и тихо поднялась наверх. Влетела в ванную комнату, сорвала с себя ночную рубашку, зашла в душевую кабину, плотно закрыла дверь, включила воду, сползла на пол и расплакалась.
Значит, он Гарик. Игорь или Георгий? А она Лера. Жена? Любовница? Боже мой, кто они? Что они от меня хотят? И что значит фраза: «И даже не думает, кто за это заплатил?»
Я в жизни своей никому ничего плохого не сделала. Нигде дорогу не перешла. Не толкалась локтями, не шагала по головам. И какой сегодня день? Почему инкогнито сдыхает заново двадцать четвертого октября?
Мне хотелось громко выть и кричать от страха. Боль и обида жгли огнем. Я с трудом дышала. Не знаю, сколько провела в душевой. Если бы можно было, вообще бы отсюда не вышла.
Мне казалось, что жизнь окончена. Еще недавно я ликовала, что смогла пусть как-то, но дать отпор инкогнито. Сбить с него спесь. Унизить как мужчину. Это был мой реванш. Моя попытка вырваться.
А сейчас мне кажется, что меня расстреляли в упор за два шага до того, как удалось сбежать. Когда казалось, что выход найден. Еще чуть-чуть. Еще пару рывков. Недаром в голове звучала пронзительная мелодия Эннио Морриконе из финала фильма «Профессионал». Тот момент, когда Бельмондо шел к вертолету. Автоматная очередь – и залитый кровью человек лежит на траве в двух шагах от спасения. Так и я сейчас пытаюсь дышать, когда пули порвали легкие. А мой вертолет взлетел и превратился в крошечную точку в небе.
Там, внизу, два врага, у которых есть хитрый план. Одно радует: я не сумасшедшая. Ничего не придумала. Это не писательское воображение. Это реальность. Ужасная, горькая, страшная, преступная. Господи, а ведь это криминал. Никогда в жизни не сталкивалась с преступниками. Но как еще назвать людей, которые осуществили такое? И что еще они задумали? Убить меня? Тогда почему не убили до того? И что они сделали с Родей?
Нужно выйти из душа, привести себя в порядок и спуститься вниз. Соберись, Ника! Не можешь ради себя, тогда хотя бы ради мужа. Если ты не выведешь их на чистую воду, то никогда его не найдешь.
Я спустилась вниз. На Аню не смотрела. Это было выше моих сил.
– Доброе утро, Ника! Хотите кофе? – эта дрянь лебезила передо мной изо всех сил.
Ну уж нет! Из твоих рук больше ничего не возьму.
Не пей вина, Гертруда.
Проклятый злодей, тот самый, чье вино Гертруду погубило.
Я не дам тебе возможности отравить меня, гадина.
– Благодарю. Ничего не буду. Очень спешу на работу. Разве что стакан воды.
– Я налью, – Анна бросилась к холодильнику.
– Сама. Всё сама, – я опередила ее, взяла бутылку содовой и налила полный стакан.
Безумно хотелось кофе, но еще больше хотелось убраться отсюда поскорее.
– Ник, возьми свою машину, я ее починил, – инкогнито протянул мне ключи. – И дай мне ключи от «Шевроле», – Не хочу, чтобы ты на нем ездила. Там что-то стучит. У меня половина дня свободна. Сейчас отвезу в гараж. Пусть починят.
– Ладно, – я взяла ключи. – Подожди, отгоню ее от въезда во двор.
– Сам отгоню. Давай-ка ключи.
Мы вместе вышли из дома. Я села в свою машину. Он завел мотор «Шевроле» и… машина внезапно загорелась. Вспыхнула, словно свеча. Инкогнито едва успел выскочить и бросился в дом за огнетушителем, который висел на кухне.
– Боже мой, что это? – Аня выбежала из дома и в ужасе закрыла лицо руками.
Я тоже вышла из своей машины.
– Не подходите! – закричал лжемуж, направляя струю огнетушителя на машину.
Я и не думала подходить. Без сил опустилась на сиденье своей машины, не веря глазам. Родя ко всем машинам относился, как к живым людям. Он с ними беседовал. Ласково гладил по капоту и уговаривал не шалить, когда они ломались или барахлили. «Шевроле» он любил особенно.
– Ты ж у меня мужик. Один-единственный из всего бабьего автоцарства. Что же ты меня подводишь, брат? – ласково шептал Родя. – Ну-ка заводись. Вот так! Молодец, братишка! Спасибо от души, с душой и в душу! А я знал, что мужик мужика всегда поймет.
– Откуда ты знаешь, что это мужчина? «Шевроле» вообще-то среднего рода, – поддевала его я.
– Ты мне тут свою европейскую политкорректность не насаждай, Ник! – хмурился Родя. – Во-первых, Шевроле – это фамилия гонщика, который работал в компании. Мужиком он был, мужиком. Луи Шевроле. Во-вторых, у машин, как у людей, два пола. Вот это чудо, – он гладил капот, – просто не может быть женщиной. У него характер пацанский. Стоял столько лет в гараже тихо, под брезентом, без шума и пыли. Можно сказать: отмотал полный срок. Выдержала бы такое женщина? Да ни в жисть! Только мужик.
И сейчас «Шевроле», как настоящий мужчина, не предал брата. Не захотел быть в чужих руках.
