когда я приходила, мне тут же стелили подушку у очага, ставили кружку горячего молока с мёдом, а Бетси — вечно настороженная, но верная, как цербер в переднике с кружевами, — садилась рядом, грозно поглядывая на каждого, кто подходил ближе, чем на два шага.
— Это не балаган, а кухня, — шептала она мне в ухо. — А вы — леди Аврора, их госпожа. Помните об этом, миледи.
При этом сама постоянно подсовывала Марсу всё самое вкусное: кусочки запечённой курицы, сливки, рыбные крошки. Марс ел с достоинством, а потом, довольный, прыгал ко мне на колени и громко мурлыкал.
— Эти люди — чудо, — говорил он мне мысленно, пока я гладила его. — У них, у всех сияющая аура. Особенно у той, что кладёт мне рыбу.
Вечерами Элла садилась у печи, снимала передник, укутывалась в свой старый шерстяной платок, и в кухне воцарялась тишина. Все — от молодых горничных до повара — замирали, ожидая очередной истории. В один из таких вечеров я запомнила сказку особенно. Голос Эллы был чуть хриплым, но в нём звучала такая сила, что казалось — стены кухни исчезали, а перед глазами оживала история.
Элла отхлебнула молока, потёрла руки и глубоко вздохнула. В кухне стало особенно тихо. Даже огонь в очаге потрескивал бережно, будто боялся перебить её голос.
— Сегодня, — сказала она, — расскажу вам историю про любовь, которая умела ждать. Про девушку, чьё сердце было как озеро — глубокое, тихое и терпеливое. Её звали Аделин.
Слуги придвинулись ближе, кто на табурет, кто на мешок с мукой. Марс, сытый и важный, устроился на подоле моей юбки и мурлыкал, будто аккомпанировал Элле.
— Аделин жила в маленькой деревне у подножия гор. Её семья владела мельницей, и каждое утро она вставала до рассвета, чтобы замешивать тесто и провожать братьев на рынок. Она была тиха, не особо красива, и деревенские парни чаще смотрели на её двоюродную сестру — звонкую, бойкую Лету, — но Аделин не жаловалась.
Однажды в деревню пришёл чужак — путник в поношенном плаще и с лютней за спиной. Он играл у фонтана песни, такие, от которых у детей замирали сердца, а у стариков слезились глаза. Его звали Кай. Никто не знал, откуда он. Он не просил приюта, но принимал еду, если её давали. И каждое утро сидел на площади, пока не уходил — туда, где ещё не играл.
— Он странный, — говорили о нём. — Бродяга. И глаза у него — будто грусть поселилась там навеки. Но Аделин молчала. Она приносила ему хлеб и воду, оставляя на скамейке, когда он отворачивался. А он — всегда доедал всё до крошки.
В один из дней Кай исчез. Ни прощальных слов, ни следов. Лишь однажды на площади, где он любил играть, появился небольшой листок с коротким посланием: «Если звёзды будут благосклонны, я вернусь».
Прошёл год. Потом второй. Лета вышла замуж, мельница перешла к братьям, а Аделин осталась одна. Люди жалели её, но она улыбалась, будто знала что-то, что другим неведомо.
А потом пришла зима. Снежная, тяжёлая, такая, что птицы замерзали на лету. Однажды ночью в дверь её дома кто-то постучал.
Это был он.
— Ты вернулся, — просто сказала она, даже не удивившись.
— Я не знал, вернусь ли, — ответил Кай. — Мир большой, и сердце моё искало слишком долго. Но потом я понял: всё, что мне нужно, — уже ждёт меня. Как хлеб, который всегда лежал на скамейке.
Он остался. Не певцом. Не странником. Он стал тем, кто каждое утро топил печь и месил тесто рядом с ней. А вечерами играл только для неё — тихо, в старой кухне с запахом корицы и муки.
Элла закончила, промолчала немного, а потом добавила негромко:
— Любовь не всегда — как молния. Иногда она — как хлеб. Просто — ждёт. И согревает.
В кухне долго никто не говорил. Кто-то утёр глаза краем передника. Даже Бетси на миг ослабила стражу и подпёрла подбородок ладонью, задумчиво глядя в огонь.
— А ты бы так ждала? — мысленно спросил Марс у меня, уткнувшись тёплым лбом в мою руку.
— Не знаю, — прошептала я. — Наверное, если бы точно знала, кого жду.
Он замурлыкал в ответ и добавил:
— Тогда просто не торопись. Может, он уже где-то ест чей-то хлеб. Пока.
Глава 25
Каждый день я просыпалась с надеждой: «А вдруг сегодня?» Но каждый вечер засыпала с тоской — снова нет. Жизнь в особняке шла своим чередом: визиты, ухажёры, чаепития. Все эти разговоры о приданом и социальном статусе казались мне лишь дымом, сквозь который я тянулась к единственному человеку, который был для меня настоящим — к отцу.
За короткое время я искренне привязалась к человеку, который стал моим отцом в новой жизни. Словно случайный подарок для моего внутреннего ребёнка, который когда-то так нуждался в родительской любви и тепле... Он был для меня не просто лордом Рэдклиффом или главой семьи. Он был моим якорем, моим настоящим домом. Единственным человеком, который видел меня такой, какая я есть, понимал, любил не за послушание или внешность, а просто так.
Поздним вечером, как только на кухне заканчивались сказки, я накидывала шаль, звала Марса, и мы шли к воротам. Он шагал рядом, тихий, зная, что это не просто прогулка. Мы сидели на каменной скамье у въезда, и я всматривалась в дорогу, пока небо не темнело окончательно. Ветер приносил с собой шорох листьев, далёкий лай собак, скрип деревьев — всё что угодно, кроме того звука, которого я ждала: цокота копыт, скрипа старой кареты, знакомого стука дверцы.
— Он скоро приедет, — шептала я Марсу, но больше себе. — Просто дела затянулись… Может, дороги размыты… Он бы не оставил меня одну. Он ведь обещал.
Марс урчал, кивал, поджимал хвост и тихонько прижимался ко мне. В его кошачьей верности было больше тепла, чем в словах утешения.
Так прошло восемь вечеров.
А на девятый — всё изменилось.
Мы как раз собирались к ужину. Дом наполнился холодной торжественностью. Леди Агата обсуждала с мачехой новые приглашения. Фелисити крутилась у зеркала, поправляя причёску. Генри читал газету. Я, как обычно, смотрела в окно, погруженная в свои мысли.
И вдруг... Он раздался. Цокот. Быстрый, неровный, отчаянный.
Все замерли.
— Он! — выдохнула я, уже подскочив на ноги, сердце рванулось вперёд. — Отец приехал!
Но вместо кареты у крыльца остановился всего один всадник. Ворота с грохотом распахнулись, и в холл буквально ввалился мистер Рейвиш — наш управляющий.
