к Пуляне.
Пуляня быстро-быстро закивал, его губы растянулись в благодушной улыбке.
— Моя де-воч-ка-а, — протянул он, оглядывая живыми глазами стоявших перед ним оперативников. Внезапно его зрачки расширились, в них появился явственный огонек безумия, он вскочил, всплеснув руками, брызгая слюной, закричал, безобразно разевая рот: — Верните мне сестру-у-у!..
— Уходим, — буркнул, поморщившись, Орлов, торопливо отступая к выходу. — Начинается.
Вывалившись задом в коридор, оперативники закрыли за собой дверь, перевели дух.
— Так мы далеко не уйдем, — сказал Клим. — Может, он скрывает, может, действительно ничего не помнит. Может, помнит только то, что с девчонкой произошло…
— Думаю, его надо отправить в психиатрическую клинику к Писарницкой. — По лицу Журавлева тенями пробегали муки тяжелых раздумий. — Пускай ему выделят отдельную палату. Может, когда таблетками да уколами напичкают, в голове у него что-то прояснится…
— По поводу обмана я вот что думаю, — сказал Капитоныч, прислушиваясь к тому, что происходит в камере. — Из-за своего сдвига, — он значительно постучал согнутым пальцем себя по лбу, — вряд ли он способен что-то придумать, сочинить. Нет у него таких способностей… То, что перед его глазами стоит, то он и говорит… Только в его голове, в испорченных мозгах, могут ведь быть события и двух- и трехлетней давности. Вот еще в чем закавыка…
Они шли по гулким коридорам подвала, а в спину им из камеры сумасшедшего задержанного, подозреваемого в изнасиловании и убийстве женщины, непрерывно неслось на одной повышенной ноте: «У-у-у!..»
— Покормите его, — приказал дежурному Орлов, кивнув через плечо. — Может, тогда хоть замолчит.
Оперативники поднялись по ступенькам наверх. В коридоре первого этажа стояла на удивление благостная тишина, даже несмотря на то, что всюду сновали сотрудники управления и слышался непрекращающийся, слившийся в один невнятный гул человеческий говор.
* * *
Психиатрическая клиническая больница огорожена высоким кирпичным забором с натянутой поверху стальной проволокой. Здесь и до революции размещалась губернская земская лечебница душевнобольных. Шесть одноэтажных, крашенных в спокойный шафрановый цвет корпусов, четыре из которых предназначались для мужчин и два для женщин, утопали среди буйной зелени обширного парка. Присыпанные желтым речным песком дорожки замысловато виляли среди кустов жасмина, сирени, можжевельника, жимолости, лещины и барбариса. Всюду располагались цветочные клумбы, похожие на яркие узбекские ковры. В тени невысоких раскидистых крон тополей, лип, вязов, рябин и даже яблонь стояли скамейки для страдающих душевным расстройством пациентов.
Трое суток минуло с того дня, как Пуляню поместили в психиатрическую клинику.
Журавлев торопливо шел по дорожке, с интересом поглядывая по сторонам. На скамейках сидели женщины в светлых платочках, в серых линялых однотипных халатах, мужчины в полосатых пижамах, другие пациенты прогуливались по дорожкам. Особого внимания к больным он старался не проявлять, чтобы не вызвать к себе ненужную ответную реакцию, которая может быть и вызывающе агрессивной, и лояльной, от которой не так-то просто избавиться.
Пару минут назад, когда он только вошел на территорию больницы, за ним увязался какой-то лысый парень в облезлой просторной пижаме и растоптанных тапках. Он шел следом от самих ворот, бессмысленно улыбался и все время грозил ему пальцем. Чувствовать этот взгляд за спиной было не очень-то и приятно — никогда не знаешь, что у этого деятеля на уме, — и когда они оказались в безлюдном месте, Илья обернулся и на ходу показал ему кулак. Парень от неожиданности застыл на месте, потом громко икнул и юркнул в кусты жимолости.
У массивных дубовых дверей одного из корпусов Журавлев остановился. Заметив черную кнопку под жестяным козырьком, ткнул в нее пальцем. По ту сторону раздался пронзительный дребезжащий звонок. Затем послышались шаги грузного человека. Кто-то подошел к двери, остановился, рассматривая его в круглый, выпуклый, как у рыбы, стеклянный глазок. Потом громыхнул металлический засов, и дверь распахнулась.
— Чего надо? — грубо поинтересовалась у Журавлева низкорослая полная женщина, должно быть санитарка, недовольно буравя его колючими глазами. Лицо у нее было круглое и плоское, как блин, с курносым носиком, невидным за щеками.
— Уголовный розыск. К Писарницкой.
— Входите. — Женщина посторонилась. От нее пахло лекарствами и табаком. — За всем нужен глаз да глаз, — пояснила она, оправдывая вызывающую свою грубость.
— Понимаю.
Они прошли по длинному коридору, по обе стороны от которого располагались палаты. На закрытых на ключ дверях от руки были написаны черной краской номера. У кабинета главного врача остановились. Деликатно постучав костяшкой пальца, санитарка осторожно приоткрыла дверь, негромко сказала внутрь:
— Агния Моисеевна, к вам пришли из милиции…
— Я сейчас занята, — довольно резко ответил ей хриплый женский голос. — Проводите товарища из органов в нужную ему палату.
Санитарка аккуратно прикрыла дверь и едва ли не на цыпочках отошла от нее, жестом пригласила Журавлева следовать за ней. Над столом дежурного, где лежал журнал и стояла настольная лампа под зеленым абажуром, а также находилась тревожная кнопка звонка, на стене висел прикрученный к кирпичной кладке крепкими болтами узкий железный ящик, выкрашенный белой краской.
— Вам, наверное, к больному гражданину Морозову? — предположила, не оборачиваясь, догадливая санитарка, тем временем отмыкая и доставая из ящика необходимый ключ. — Пойдемте.
На месте она вначале отомкнула ничем не приметную наружную дверь из дерева, за которой находилась вторая, сваренная из металлических уголков и толстых прутьев арматуры. Журавлев вошел в палату.
— Вы уж извините, но я за вами закрою. Так положено по инструкции.
За спиной Ильи лязгнула дверь, натужно проскрипел проворачиваемый ключ, послышались удаляющиеся шаги. Он оглянулся: от коридора его отделяла решетка.
Пуляня, сгорбившись, сидел на кровати, потирал кончиками пальцев виски, монотонно раскачивался взад-вперед, словно маятник. Он даже не взглянул на вошедшего.
— Морозов, — негромко окликнул пациента Журавлев. — Ты меня слышишь?
Пуляня оторвал глаза от пола, равнодушно посмотрел на милиционера, продолжая все так же раскачиваться. Коротко стриженный, вымытый с хозяйственным мылом, наверное впервые со дня похорон матери, облаченный хоть и в линялую от постоянной стирки, но чистую пижаму, он разительно отличался от того человека, которого Журавлев видел несколько суток назад. Илье даже показалось, что он помолодел лет на десять, ну, может, и не на десять, но на пять лет без всякого сомнения.
— Морозов, скажи мне, где ты взял обрез?
То ли в голове у Пуляни после исцеляющих уколов и таблеток все-таки что-то произошло, сдвинулось с мертвой точки, то ли он не ожидал услышать подобного вопроса, но он вдруг перестал раскачиваться и глухо пробормотал:
— Кутырь подарил… Сказал, будешь отстреливаться от легавых… Ты же теперь в нашей банде…
У Журавлева от изумления взметнулись брови. Не делая резких движений, он прошел к кровати, присел на край.
— Кутырь — это кто?.. Твой знакомый?
