металлический обод от велосипедного колеса. За ним бежала девочка в коротеньком облезлом светлом платьице и жалобно канючила:
— Димка, дай покатать! Ну, дай же покатать, Димка-а! Моя очередь!
В одной руке девчонка небрежно держала за ногу лысую куклу-пупса, другой бережно прижимала к груди крошечный кусочек ржаного хлеба, влажная поверхность которого была обсыпана желтым сахарным песком.
— Отстань, Зойка! Кому говорю, отстань! — не оборачиваясь, звонко и сердито кричал мальчишка. — Не девчачье это дело, машину водить!
Сверкая грязными задубелыми пятками, Димка скрылся в конце улочки, круто завернув куда-то во дворы. Девочка села прямо на дороге в пыль и заплакала.
Журавлев присел перед девочкой на корточки:
— Здравствуй, Зоя.
Девчонка всхлипнула и перестала плакать, с любопытством уставилась на Илью большими глазищами с застрявшей в ресничке искристой жемчужиной одинокой слезинки. Грязные полосы от слез тянулись по ее пухлым щекам.
— Здравствуйте, дяденька милиционер, — ответила она и шмыгнула носом. — А мы вас не звали. Вы не подумайте — Димка, он хороший…
Журавлев совсем не ожидал, что девчонка будет защищать своего обидчика.
— Что же он тогда не давал тебе покатать колесо, раз хороший? — улыбнулся он, в душе довольный ее поступком.
— Мальчишки, они все такие, — рассудительно ответила Зоя. — За ними глаз нужен да глаз…
«Где-то я уже это слышал», — с удивлением подумал Илья, а вслух спросил:
— Дома есть кто из взрослых?
— Бабушка и соседка. Белье штопают.
— Ты меня можешь к ним отвести?
— Ну конечно же… — Зоя неловко поднялась, продолжая бережно прижимать к груди хлеб с сахаром.
— Давай помогу.
Журавлев взял у нее пупса, другой рукой взял девочку за руку. Испачканная песком крохотная ладошка у нее была мягкой и горячей, словно он держал в своей широкой ладони кусочек недавно выпеченного блина. Подстраиваясь под ее мелкий шаг, Журавлев не торопясь шел рядом с девочкой, отгоняя невольно набегавшие мысли о том, что так он будет прогуливаться со своей дочерью, когда она у него появится.
Поглядывая снизу вверх на высокого милиционера, Зоя на ходу откусывала щербатым ртом небольшие кусочки сладкого хлеба и быстро-быстро, как мышь, жевала, то и дело вытирая предплечьем липкие губы. Дожевав в очередной раз вкусный хлебушек, она великодушно предложила:
— Дяденька милиционер, можете тоже разочек укусить… — И протянула к его лицу своеобразный деревенский бутерброд.
— Спасибо, моя-а хоро-о-ошая, — отказался до слез растроганный Журавлев. — Я уже обедал. На-а-е-елся-а от пуза… — Он погладил для наглядности свой живот.
Девочка с прищуром поглядела в его глаза, недоверчиво спросила:
— Не обманываешь?
Илья молча покачал головой, засмеялся.
Вскоре они вошли в палисадник. Две старухи, вытянув ноги, сидели на коричневой выгоревшей траве, подстелив вышедшую из обихода дерюжку; накладывали латки на изрядно изношенные одежды, негромко и ладно пели:
— Матушка, матушка, что во поле пыльно?
Сударыня матушка, что во поле пыльно?
— Дитятко милое, кони разыгралися.
— Матушка, матушка, на двор гости едут,
Сударыня матушка, на двор гости едут!..
— Дитятко милое, я тебя не выдам!
Песня оборвалась на жалобной ноте, как только певуньи увидели Зойку с милиционером. Одна из старух безвольно уронила руку с иголкой на колени, выжидательно замерла, настороженно следя глазами за подходившим к ним офицером; другая продолжала шить, но движения ее заметно замедлились, стали неуверенными.
— Вон моя бабаня. — Девочка указала пальцем на первую старуху, выхватила пупса из рук Журавлева и, подпрыгивая, убежала разыскивать своего Димку, звонко распевая: — Ля-ля-ля-а! Ля-а!..
Илья поздоровался, огляделся. Заметив неподалеку дубовый пенек с глубокими отметинами от лезвия топора, служивший хозяевам колодой, присел на него. Не зная, с чего начать, с минуту деловито рассматривал палисадник, ища в голове подходящий вопрос. Старушки тоже молчали, с тревогой ожидая, когда он произнесет те нужные слова, ради которых он, собственно, сюда и явился.
— Хорошо здесь у вас, — неожиданно сказал Журавлев и улыбнулся той открытой располагающей улыбкой, которая всегда бывает на лице человека, если сказанные им слова искренние, идущие от всего сердца. — Будто в рай нечаянно угодил…
По оживленным лицам старушек Илья угадал, что позицию для начала разговора он выбрал верную, и не ошибся: дальнейшая беседа с милыми старушками прошла как по маслу. Зойкину бабушку звали Мария Михайловна, а ее соседку и закадычную подруженьку Мария Егоровна.
— Да как же нам не знать Софью-то? — всплеснула руками Марьмихална. — Мы, чай, едва ли не соседи… Она в Беклямищевских Выселках проживает… Муж у нее недавно умер в госпитале… Уж как она об нем убивалась, как убивалась…
— Да и как же тут не будешь убиваться, — поддержала ее Марьегорна. — Война окончилась, домой вернулся… Пущай и раненый. Только оказалось, что раненный он чижало… у него все внутренности перемешались от взрыва. Удивительно, что он вообще еще продолжал жить…
— Но как бы там ни было, дочурку свою Валюшку он успел увидеть перед смертью, — снова перехватила инициативу в разговоре Марьмихална, горестно качая головой, поминутно вытирая уголки сморщенных коричневых губ кончиком несвежего платка.
Руки у нее были крупные, трудовые, раздавленные тяжелой работой, с выпуклыми ребристыми ногтями, под которыми навечно застряла то ли земля, то ли отработанное машинное масло. Должно быть, в войну она трудилась на земляных работах или на машинном предприятии, где ремонтировали подбитую технику, а может, и в паровозном депо. Сколько таких пожилых и малолетних тружеников в войну самоотверженно трудились на предприятиях, честно выполняя требования лозунга «Все для фронта, все для Победы!».
— Ему и умирать-то, думаю, стало тогда легче, — продолжала она. — Другие вон и вовсе не вернулись… Даже на память подарил своей Софочке часики. Аж из самой Германии вез. Трофейные.
— Какие часики? — заинтересовался Журавлев.
— Знамо какие. Женские. Позолоченные. А возле ремешка… там, правда, не ремешок, а цепочка, камешки изумрудные. Кра-а-аси-и-вые-е, — проглотила она восхищенный вздох. — А как похоронила своего мужа, так стала она едва ли не каждый день бывать у него на могилке. Нарвет по дороге полевых цветов да и положит на могилку… Все ему веселее…
— Ему-то, может, там и веселее, — сердито перебила подружку Марьегорна. — Только ей-то как прикажешь одной жить с ребеночком?
— Сколько же ей годиков? — поинтересовался Журавлев.
— Валюшке-то? Да годика три!
— А у этой Софьи что, родни в Выселках нет?
Марьмихална суматошно замахала руками, словно отодвигая от себя невидимую стену.
— Откуда ж ей взяться-то… родне? Ежели они родом не отсюда! Она же в Выселках не всегда проживала… Году в сорок втором переехали, когда бежали с Брянской области от немцев… А муж ее к тому времени был уже на войне… Воевал.
Журавлев с самого начала скрывал истинный повод проявления своего столь небывалого интереса
