не ты, Мальвина, если бы после кражи дела из архива не отправилась на осмотр места происшествия.
Для Семенова всё это — очередной стендап. Никакой серьёзности. В копилку поводов злиться на него добавляется ещё один. И, будто этого мало, вышедшая из подъезда пожилая пара умиляется, приняв нас за влюблённых.
— Ты не просто не помогаешь, ты мешаешь, Семёнов! — взрываюсь я, наконец. — Мне с самого утра тебя придушить хочется, а ты весь день только и занимаешься тем, что старательно меня бесишь!
— Только с утра? А вчера вечером тогда что было? — Он усмехается и, с шуршанием перевернувшись, опирается на локоть. Снег превратился из мелкой крупы в белые хлопья, оседающие на волосах и тающие на коже. Костя смотрит мне в глаза, но вместо того, чтобы увидеть наконец, насколько я зла, замечает другое: — Нет, совместное лежание нам не помогает, Мальвина. К тому же ты замерзла.
Он поднимается с земли и подаёт руку, которую я демонстративно игнорирую. В присутствии Семенова лежать здесь всё равно бессмысленно. Приходится подняться и, не переставая злиться, оттряхивать с куртки налипшие листья.
— Тебе уже ничего не поможет! — ворчу я, совершенно не ощущая холода.
Листья раскрошились и впились в ткань мелкими обломками. Пытаться избавиться от них — занятие неблагодарное и практически безнадежное.
— Это всего лишь третья попытка, Мальвина. — На Костиной куртке листьев, как назло, почти нет. Он старается казаться серьёзным, но получается плохо — дрожащие уголки губ выдают его с потрохами.
Мои губы тоже подрагивают, но совсем по другой причине — обидно до такой степени, что я бы сейчас расплакалась, если бы могла. Третья попытка. И сколько их еще будет? Чем больше я пытаюсь отгородиться от Костиной помощи, тем сильнее он на ней настаивает. Но то, что для Семенова — повод для шуток, для меня — смысл жизни. Бросаю, отворачиваясь:
— Это не соревнование.
Жду, что Костя потащится следом, но его шагов не слышно, а когда я решаюсь обернуться он уже идёт к припаркованной у обочины Камри. Теоретически можно продолжить прерванный появлением Семенова осмотр, но землетрясение внутри усилилось с пяти до восьми баллов и вместо того, чтобы мыслить трезво и хладнокровно, я сжимаю кулаки и кусаю губы. Сейчас бы поговорить с Ариной, но сестра и так сегодня рассказала о важной улике и вряд ли появится скоро. Поэтому я еще раз медленно обхожу вокруг дома, оставляя на свежем снегу следы, добираюсь до придомового магазина, где продавщица в ответ на вопрос о том, нет ли у них постоянных покупателей в капюшонах, качает головой.
Снегопад усилился. В опускающихся сумерках он перекрашивает коричневый, серый и чёрный пейзаж в однообразно-белый, а мутное солнце, зависшее у горизонта, добавляет снежинкам мягкого сияния. В такую погоду приятно сидеть дома, завернувшись в плед, и я собираюсь уже вызвать такси, чтобы следовать этому плану, но Камри Семёнова всё ещё на прежнем месте — занесенная снежинками поблёскивает под светом единственного на всю улицу фонаря. Если Костя ждёт меня, лучше поехать вместе.
Но мотор машины заглушен, а водителя за рулём нет. В приложении такси тоже ни одной свободной машины поблизости — змейка уведомления о поиске водителя кружится, пытаясь дотянуться до собственного хвоста. Сенсорный дисплей перестает реагировать на замерзшие в тонких кожаных гловелеттах пальцы, а карманы совершенно не греют. Скрип туфель по свежему снегу уведомляет о приближении к машине Семёнова:
— Успела соскучиться настолько, чтобы перестать злиться? — интересуется он с улыбкой.
— Не настолько. — Приходится подышать на руки, чтобы немного согреться.
— Мне погулять ещё? — Костя поднимает светлые брови.
На его щеках румянец — всё время моего отсутствия Семенов тоже где-то бродил. В тёплом форменном пуховике он мог бы гулять ещё, в отличие от меня. Поэтому я быстро сдаюсь:
— Нет. — Качнув головой, добавляю примирительно: — Поехали домой.
Предложение звучит двусмысленно, словно у нас с Костей есть один общий дом на двоих. Так было с Ариной. Хотя, с ней у нас на двоих было всё. Всегда. А теперь остался лишь один на двоих убийца. Воспоминание о сестре болезненно колет под ребрами и снова сбивает дыхание.
— Подожди, Мальвина. — Семенов протягивает бумажный пакет. — Это тебе.
Подарок я беру по инерции, а заглядываю внутрь — уже из любопытства. Хорошо, что мы под единственным фонарём и можно легко рассмотреть внутри что-то пушистое и мягкое. Первыми я достаю варежки — мну замерзшими пальцами тонкую шерсть и рассматриваю выпуклый узор-косичку на тыльной стороне, пока Костя с такой же внимательностью рассматривает меня.
— Теплее? — интересуется он, когда я всовываю в варежки отказывающиеся шевелиться пальцы.
Нужно что-то ответить, но я почему-то молчу. Нам с Ринкой редко дарили подарки. Это было логично — папа покупал желаемое без повода, а друзья и знакомые справедливо считали глупым дарить что-то девочкам, у которых и так всё есть. Поэтому мы дарили друг другу подарки сами. Иногда глупые безделушки, иногда — украшения или одежду. Суть была не в цене, а в том, чтобы угадать — понравится вещь сестре или нет.
«И они нравились, — шепчет голос Ри. — Всегда. Потому что в том, что кто-то выбирал вещь для тебя, думал о тебе и хотел порадовать, есть что-то волшебное».
Это не тот случай. Варежки мне нравятся, но я не обольщаюсь. Во-первых, знай Костя о том, что в моём гараже стоит два внедорожника премиум класса, на счетах лежат суммы с множеством нулей, а квартира в пентхаусе элитной многоэтажки может покрыть стоимость всего его дома, он никогда бы ничего мне не подарил. А во-вторых:
— Это четвертая попытка? — прищурившись, любопытствую я, отвечая вопросом на его вопрос.
— Она самая. — Костя с довольным видом кивает и поскольку мои руки всё ещё в варежках, он сам достаёт из пакета пушистую шапку и осторожно одевает на мою голову. — Кажется, она лучше первых трёх?
Определенно, лучше. Шапка мягкая, теплая и совсем не колется. Она легкая настолько, что даже волосы не примнёт. Но Семенов не столько хотел меня порадовать, сколько всё ещё зачем-то рвётся в напарники. Неважно, в чём причина: в вине, которую, по его словам, я ему навязала или в искреннем желании найти справедливость.
«И всё же, он мог просто рассказать обо всём Крылову, — напоминает Ри. — Тогда дело Власовой забрали бы у тебя в тот
