же день, объединили с моим и отдали другому следователю. Он принял бы помощь Кости с огромным удовольствием и не переставал бы его благодарить».
Приходится признать правоту сестры и, скривив губы в усмешке, ответить:
— Немного.
Приняв это за согласие, Семенов достаёт из пакета шарф. Такой же — пушистый, узорчатый и мягкий. Такой же серо-голубой, как его глаза. Но прежде, чем он успевает накинуть его петлей на мою шею, я успеваю выпалить:
— Сначала скажи, что убийца — не ты!
Костя театрально вздыхает:
— Кажется я опоздал с подарком, и ты успела отморозить себе мозг, Мальвина.
— Я серьёзно! — уперев руки в новых варежках в бока, решительно расставляю точки над ё: — Ты сам сказал, что убийца вероятнее всего из системы. А его имя может сокращаться до «Тим» или «Тин»!
На его волосах и нахмуренных бровях снежинки не тают, а в серо-голубых глазах, кажется, только что сверкнул лёд:
— Ты всерьёз решила, что я позволил бы кому-то так извратить моё имя? Да как тебе вообще это в голову пришло?
— Про тебя говорят, что ты можешь раскрыть любое дело, и ты действительно раскрываешь. Почти все, кроме этого. Может потому, что ты в этом не заинтересован? А ещё — ты единственный, кто запомнил Рину и узнал меня! Не можешь же ты все свои дела помнить!
Костя закусывает край нижней губы — сдерживается, чтобы не выругаться. Но потом всё же тихо произносит:
— Я помню только нераскрытые. Поэтому запомнил твоё. Думаешь, я сам себя этим не грызу? Ещё и ты всё время крутишься рядом и ни секунды не можешь выдержать без обвинений!
Семенов растягивает шарф в руках так, словно и правда готов им меня задушить. Замираю в ожидании. Темнеет и свет фонаря бьет в лицо. Даже если убийца всё-таки Костя, я его не боюсь. Просто хочу, наконец, определенности. Он вешает шарф на мою шею, но вместо того, чтобы обмотать вокруг, притягивает ближе к себе и наклоняется к лицу.
Короткий выдох в губы и следующий за ним поцелуй получаются такими неожиданными и порывистыми, что я замираю мышью, пойманной в мышеловку. Он не настаивает, гладит своими губами мои, позволяет оттолкнуть. Замешательство сковывает мышцы, землетрясение в груди набирает еще один балл, добравшись до девяти, а невидимые часы тикают быстро и громко, словно внутри вот-вот сдетонирует взрывчатка. Кажется, Ри говорит что-то, но я не слышу — стою оглушенная и растерянная.
Вместо того, чтобы оттолкнуть его, я прикрываю веки и лениво пытаюсь вспомнить, когда в последний раз целовалась? Лет пять назад? Или шесть? То, что было с Олегом — чистая механика без поцелуев и нежностей, а всё, что было до этого — стёрлось. Время зашлифовало воспоминания, как вода шлифует речные камни, и оставило лишь смутные ничего не значащие обрывки.
Не получив от сознания никаких вразумительных команд, тело реагирует само — податливо раскрывает губы и обхватывает укутанными в теплые варежки ладонями плечи Семенова — ищет устойчивую опору. Поцелуй становится глубже и требовательней. Сердце бьёт в грудной клетке почти до боли. Землетрясение внутри, добрав еще пару баллов, внезапно затихает, а потом замедляются невидимые часы. Остается тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием.
Лёгкие до краев заполнены ароматом поздней осени, таким пьянящим, что кружит лишенную мыслей голову. Меня целовали когда-то, но ещё никогда не целовали так, как это делает он. Так нежно и сладко. Так горячо. И ещё никогда поцелуй не ощущался таким правильным, заставляющим трепетать что-то внутри.
Одновременно с этим в груди зарождается совершенно контрастное ощущение опасности и тревоги. Нехорошее предчувствие с кислым привкусом виноградного сока, оставленного Ринкой в холодильнике перед командировкой.
Оно отрезвляет и придаёт сил для того, чтобы, упереться ладонями в грудь Кости и оттолкнуть его. Мысленно сосчитав до трёх, даю себе прийти в чувство. Открываю глаза и смело встречаюсь с его взглядом — непривычно тёмным и серьёзным. Мы молчим ещё несколько секунд. Кажется, Семенов тоже считает до трёх. Или больше. Но вскоре на губах, которые только что меня целовали, расплывается привычно-самодовольная усмешка:
— Как тебе пятая попытка, Мальвина?
Смотрю, как его лицо блестит от талого снега. Светочка сказала, что Костя меняет пассий чаще, чем галстуки. Для меня этот неожиданный поцелуй — исключительный, для него — очередной из череды таких же. Может отсюда моя тревога? Стоило оттолкнуть его раньше. Панику сменяют неловкость и смущение, которые вот-вот разольют по щекам румянец.
— Отвратительно, — заявляю я, решительно отбирая у Семенова края шарфа и обматываю их вокруг шеи. — Больше так не делай.
Если бы я умела улыбаться, это можно было бы принять за шутку, но на моих губах лишь кривоватая, ничего не значащая усмешка. Костя удивленно поднимает брови:
— Серьезно? Может не распробовала?
Он ведь не дурак, чтобы не понять, что мою реакцию можно назвать как угодно, но не протестом и наклоняется за продолжением, но я снова упираюсь ладонями в его грудь и толкаю сильнее.
— Нет уж, определенно распробовала. И если предпримешь шестую попытку, я отработаю на тебе какой-нибудь приём. Прямо здесь.
Костя смеётся — не верит, но не станет давить:
— Но ты хотя бы понимаешь, что я не убийца? Ты же позволила мне… завязать шарф?
Он тоже об этом подумал. Не мог не подумать. Но то, что убийца не выходит не только из моей головы, но и из его, мне нравится.
— Потому что он душил жертв не шарфом. «Жестче шарфа, но мягче галстука» — так Коля-судмедэксперт сказал.
— Значит всё-таки доверяешь? — недоверчиво уточняет Семёнов.
— Значит, позволяю помочь. Но до сих пор не уверена, что от этого будет какая-нибудь польза.
Несмотря на мрачный вид, мне хорошо и тепло. Варежки греют пальцы, шапка — уши, а новый шарф — шею. Что-то ещё греет внутри, но этому сложно дать определение. Костя смеётся, не воспринимая моё ворчание всерьез. И неловкость исчезает.
Глава 15
Грани доверия
Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson
— Согрелась? — интересуется Костя. — Готова пройтись еще немного?
Дождавшись кивка, он возвращается к десятому дому. Двор успело засыпать снегом, и мы идём, первыми оставляя на нём следы. Четкие отпечатки моих кроссовок почти вполовину меньше отпечатков его туфель. Небо стало из серо-голубого тёмно-синим. Зажглись тусклые звёзды и огни в окнах.
— Ты сказал, что я
