я сазу злую…
Веревка стравливалась метр за метром. Напряжение было таким, что казалось, сам воздух на крыше звенит, как натянутая струна. Я молился всем богам, чтобы труба не сузилась и не сделала поворот.
Наклонился к самому краю трубы.
— Ясь… — позвал я вполголоса, чтобы звук не разнесся эхом. — Как там у тебя дела?
— Налмальна… — донесся снизу глухой, искаженный трубой голос. — Спускаюся. Тока узковато… И не видно ни челта.
Беспокойство немного отпустило меня, и, пока Васян держал веревку, взгляд невольно скользнул по сторонам. В соседнем доме, на самом верхнем этаже, прямо напротив нас, ярко светилось большое окно.
Никакие это были не жилые квартиры. Вокруг большого стола, крытого зеленым сукном, толпились люди во фраках и мундирах и раскидывали карты. А чуть дальше было что-то похожее на рулетку.
Так вот в чем дело! Игорные дома в столице были под строжайшим запретом, полиция гоняла их нещадно. Значит, это тайный калган, клуб для богатеньких буратин! Вот почему внизу, на Морской, такое оживление, пролетки вереницей стоят и кучера не спят. Господа изволят спускать состояния.
От этих размышлений о чужих пороках меня оторвал яростный, панический шепот, вырвавшийся из дымохода:
— Сень! Сенька! Застлял я, блатцы!
Веревка в руках Васяна резко провисла. Я тут же бросился к трубе.
— Ясь! Ты толком поясни, чего там? Как застрял? Труба сузилась?
— Да не сузилася! — донесся снизу отчаянный, сдавленный писк. — Спускался я, спускался, а тепель — тупик! Плямо под ногами!
— Какой еще тупик в камине? — не понял я.
Тут Васян, шумно выдохнув, хлопнул себя свободной рукой по колену и вполголоса выругался.
— Вот же черти накачали! Заслонка это, Сеня! Шибер там! Камин-то сейчас не топят, вот трубу железной плитой и перекрыл, чтоб тепло из магазина на улицу не выдувало.
Проклятье! Я об этом даже не подумал. Печная задвижка.
— Тяни его наверх! — скомандовал я.
Мы налегли на веревку. Через минуту из черной дыры показалась макушка, а затем и перемазанное до неузнаваемости лицо Яськи. Он отплевывался от сажи и тер слезящиеся глаза.
— Ну? — спросил я, помогая ему перевалиться на край трубы.
— Тосьно, — прокашлявшись, подтвердил он. — Под ногами как будто зелезо саткое. Я по нему потоптался — звенит, сука такая, но не пускает.
— Задвижка в пазах. Ее можно сдвинуть вбок, если поддеть как следует. Но ногами ты этого не сделаешь.
— А сем зе? — захлопал светлыми глазами Яська на черном лице.
— Руками. А для этого, брат, надо, чтобы мы опустили тебя туда вниз головой. Дадим в руки стамеску или фомку короткую. Подцепишь пластину и рванешь в сторону.
Даже под слоем копоти было видно, как побледнел наш трубочист. Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему спрыгнуть с Исаакия.
— Вниз головой⁈ — ужаснулся он, забыв про конспирацию. — А если задохнусь? Да меня там сазей завалит! Я зе там сдохну, Сень!
План снова трещал по швам. Пацан был на грани истерики. Уговаривать и гладить по головке времени не оставалось — ночи в Питере не бесконечные. Пришлось брать на понт.
Тяжело, картинно вздохнув, я отвернулся.
— Ну… если ты боишься, что ж теперь. Понятное дело — страшно. Васян, сматывай веревку. Сворачиваемся. Зря только мерзли да ноги били. Не судьба нам, видать, с нормальным оружием ходить.
Яська замер.
Его гордость, взращенная на улицах, вскипела. Быть тем, из-за кого братва отступит от куша? Прослыть трусом?
Он шмыгнул носом, размазывая копоть по щеке, и решительно шагнул к трубе.
— Суйте меня вниз головой! — выпалил он, зло сверкнув глазами. — Только… если сто пойдет не так — не поминайте лисом, блатцы! И сахалок на могилку не забудьте. Стласть его лублю.
— Герой. — Я потрепал его по плечу и сунул в руку свой стилет. — Давай. Обвязывай лодыжки, Васян. Пояс тоже закрепим, чтоб не выскользнул.
Перевернув Яську вверх тормашками, мы начали медленно, как отвес, опускать его в дымоход. Это было жуткое зрелище — ноги в стоптанных башмаках исчезали во тьме, пока веревка натягивалась струной.
Мы с Васяном застыли над трубой. Напряжение стало таким густым, что его можно было резать ножом. Слышно было только завывание ветра и далекий смех из игорного дома напротив.
— Дошел? — едва слышно крикнул я туда.
— Угу… — глухо, как из могилы, донеслось снизу. — Ковыляюсь…
Послышался металлический скрежет. Вжик… вжик… Железо скребло по железу.
— Не идет, залаза! — простонал Яська откуда-то из преисподней. — Закисла!
— Рвани сильнее! — шепнул Васян в трубу. — Она на соплях там держится!
Снова скрежет. Пыхтение. И вдруг из трубы вырвался радостный, хоть и сдавленный шепот:
— Сто! Посла! Посла, сука такая!
И в следующую секунду ночную тишину разорвал оглушительный ГРОХОТ.
Железная пластина, вырванная из пазов, рухнула вниз, прямо в каменную топку камина, ударившись о чугунную решетку, а затем, видимо, вылетела на паркет.
Мы с Васяном вжались в крышу, перестав дышать. Сердце колотилось в горле. Казалось, сейчас со всех сторон вспыхнут фонари, захлопают двери и раздастся пронзительный, сверлящий звук полицейского свистка.
Прошла секунда. Десять. Тридцать.
Ничего. Гуляки напротив все так же крутили рулетку. Кучера внизу продолжали травить байки. Собака во дворе пару раз гавкнула и затихла, видимо, привыкнув к ночным шумам.
— Сень… — раздался из трубы счастливый голос. — Давай! Путь свободный!
Мы вытянули Яську наверх, перевернули, как куклу, отряхнули и снова спустили в черную пасть трубы — теперь уже ногами вниз. Веревка уходила легко, без задержек. Наконец снизу дважды дернули — условный сигнал. Наш трубочист достиг дна камина.
Мы заскользили обратно к краю крыши и полезли по ржавым скобам в проулок.
Спрыгнув на брусчатку, прильнули к стеклу бокового окна. Там, в кромешной темноте, мелькнула тень. Послышался легкий щелчок кусачек — Яська перекусил сигнальный провод. Следом лязгнули оконные задвижки, и створка мягко подалась наружу. Решеток здесь, к нашему счастью, отродясь не водилось — хозяин надеялся на глухой железный щит и сигналку.
— Принимайте гостей, — выдохнул я, перемахивая через подоконник.
Внутри густо пахло оружейным маслом, полированным ореховым деревом и дорогой кожей. А еще — едкой сажей.
В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели ставен с фасада, передо мной стоял Яська. Черный, как чертенок из преисподней. Сажа въелась в его лицо, волосы и одежду так
