Добрые, пусть и шершавые от мозолей, но все равно такие нежные мамины руки! Как же я любила вечера, когда мама строчила на машинке, пытаясь заработать лишнюю копейку, для нас, своих девочек. А мы сидели с Надюшкой и вышивали или наметывали, что-нибудь. И, если у мамы было хорошее настроение, то она при этом пела. Свои любимые песни Анны Герман. А мы с Надюшкой подпевали ей с дивана. Потом мама поворачивалась к нам и неизменно говорила:
— А из нас выйдет отличный хор!
Перед глазами стоял мамин образ. Со склоненной над швейной машинкой головой и песни. Сама не заметила, как запела.
Светит незнакомая звезда.
Снова мы отоpваны от дома,
Снова между нами гоpода
Взлетные огни аэpодpома.
Здесь у нас туманы и дожди,
Здесь у нас холодные pассветы,
Здесь на неизведанном пути
Ждут замысловатые сюжеты.
Выплескивала в песне всю свою боль и одиночество. Все, что накопилось за это время.
Hадежда — мой компас земной,
А удача — нагpада за смелость.
А песни довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось!
Чувствовала, как со словами песни очищается душа. Как крепнет надежда, а за спиной раскрываются крылья.
Ты повеpь, что здесь издалека,
Многое теpяется из виду.
Тают гpозовые облака,
Кажутся нелепыми обиды.
Hадо только выучиться ждать,
Hадо быть спокойным и упpямым,
Чтоб поpой от жизни получать.
Радости скупые телегpаммы.
Hадежда — мой компас земной,
А удача — нагpада за смелость.
А песни довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось!
Вышивка давно упала с подоконника, а я спустила босые ноги с окна наружу и пела, вглядываясь в закат, что окрашивал Холм Звезды в ярко малиновый цвет, и стирала ладошками слезы.
И забыть по-пpежнему нельзя
Все, что мы когда-то недопели,
Милые усталые глаза,
Синие московские метели.
Снова между нами гоpода.
Жизнь нас pазлучает, как и пpежде.
В небе незнакомая звезда
Светит, словно памятник надежде!
Hадежда — мой компас земной,
А удача — нагpада за смелость.
А песни довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось!
Вместе с песней закончились слезы. На душе было грустно, но легко. Словно вместе с песней с души упал камень, что давил все время своей огромной массой.
Солнце закатилось за горную цепь, погрузив долину в темноту и только верхушки гор, белые днем сейчас были яркого насыщенного розово-малинового цвета.
— О чем твоя песня, Звездочка! — вдруг из стены зелени, что окружала дворец, вышел Куаутемок.
Он шел ко мне. Медленно. Словно хищник, что настиг жертву и готовится к броску, боясь, что любое движение спугнет ее. Заставит сбежать. А я смотрела и почему-то не могла пошевелиться, чтобы уйти. Хотя было достаточно просто перекинуть ноги в другую сторону. И все! Но я сидела и смотрела.
Куаутемок подошел к окну. Подоконник оказался на уровне его груди. Подойдя вплотную к моим босым ногам, он положил руки на подоконник по обе стороны от меня и поднял лицо. Вокруг разливалось напряжение, разгоняя по сосудам кровь, ускоряя дыхание, склеивая взгляды. Куаутемок с минуту разглядывал мое лицо, словно стараясь обнаружить в нем что-то важное для себя.
Не знаю, что он увидел в нем, но вдруг резко подтянувшись, оказался сидящим рядом. Бедро обожгло теплом его ноги и, чтобы хоть как-то отстраниться, прислонилась к оконному косяку со своей стороны.
Куаутемок хмыкнул на мой маневр и повторил его. С минуту мерились с принцем взглядами. А затем он резко наклонился в мою сторону, и его лицо оказалось всего в миллиметрах от моего. Теплые, шершавые руки охватили лицо так, что я не могла пошевелиться и принялись стирать большими пальцами слезы с моих щек.
— О чем ты плакала, Звездочка? — хрипло спросил меня принц.
— О доме, о маме и сестре! — голос не слушался, а слезы против воли полились снова.
— Не плачь, звездочка! — с надрывом сказал Куаутемок. — Я не могу смотреть на твои слезы, они рвут мне душу!
Но от той нежности, что плескалась в глазах цвета расплавленного шоколада, слезы полились сильнее. Он нежно выговаривал что-то еще, но я не воспринимала слова, только тембр его голоса.
А потом губы мужчины накрыли мои. Губы принца были мягкие и нежные, удивительные в своей мягкости. Они не подчиняли, нет! Они звали и просили. Просили не прогонять. Просили довериться. Было удивительно чувствовать все это рядом с таким сильным и крепким мужчиной. В его поцелуе не было ни грубости, ни страсти, только обещание! Они обещали защитить от всего мира, стоит только довериться.
Но именно доверия у меня и не было! Придя в себя, поняла, что со всей страстью отвечала на поцелуй, что мои руки давно охватили шею принца и зарылись в его волосы. Что всей грудью прислоняюсь к нему.
О, Боже! Что я делаю! Отстранилась, упершись ладонями в широкую грудь.
Куаутемок отпустил меня сразу.
— Уходи! — тихо сказала я. — Пожалуйста, уходи!
— Я уйду, Звездочка! Сегодня уйду! — глядя на меня с высоты своего роста, сказал Куаутемок. — Но от тебя я не откажусь, Китлали.
— Нет! Откажешься! — выпрямилась я. — Ты не мой, у тебя семья и жена ждет ребенка. Поэтому, если ты уважаешь меня, то уйдешь! И забудешь о моем существовании.
— Я услышал тебя, принцесса Китлали. — спрыгнул Куаутемок с подоконника. — И я уйду, я все понимаю. Ты достойна большего, чем могу предложить тебе я. Но я не забуду, Звездочка! Я не смогу забыть! И я хочу, чтобы ты знала, я не могу отказаться от своей семьи! Это мое прошлое и настоящее. Но я буду ждать тебя всегда, Звездочка! И любить буду всегда! — сказав мне все это, принц развернулся и пропал в густых зарослях сада. А я осталась сидеть на подоконнике, Подтянула к себе колени и еще долго сидела, вглядываясь в окружающую меня черноту. Вот и поговорили!
Глава 18
Тлачтли
Сегодня был первый день игр. И Теночтитлан было не узнать! Город был украшен разноцветными бумажными флажками. Флажки были таких разнообразных расцветок, что от них рябило в глазах.
Я почему-то раньше думала, что бумага — это открытие китайцев, попавшее в Европу лишь в тринадцатом веке. А оказывается, здесь в Месоамерике бумагу(аматль) изготавливали испокон веков. И изготавливали ее ацтеки из лубяного волокна. Правда, подходило для этих целей не каждое дерево. А
