только несколько видов фикусов и тутовое дерево. Из некоторых фикусов получали коричневую бумагу, схожую по ощущениям на ту, что у нас используют для изготовления яичных поддонов. А из луба тутового дерева делали белую писчую бумагу. Во дворце императора этим круглогодично занималась специальная артель ремесленников. Государственная канцелярия требовала много бумаги. А вот простые жители занимались изготовлением бумаги только весной. Тогда мужчины сдирали с деревьев длинные куски коры и очищали лубяное волокно от внешней коры. Дальше за работу принимались женщины. Сначала волокна замачивали в холодной проточной воде, чтобы клейкий млечный сок волокон свернулся, и его можно было соскрести. Затем подвешивали, чтобы слегка подсохли и снова замачивали в кипящей воде с золой и ништамалем*. После нескольких часов кипячения, волокна размягчались и снова промывались в холодной воде. Затем полученная кашеобразная масса клалась для выбивания на деревянную доску и выбивалась с помощью мунито**. Волокна колотили до тех пор, пока они не собьются в единый лист бумаги. Получившийся лист, гладкий со стороны доски и неровный, шершавый с той стороны, где его отбивали, высушивали на солнце. Белую писчую бумагу, что использовали для государственного бумагооборота, еще и шлифовали, доводя до идеальной гладкости. Обычный народ довольствовался и шершавой.
Но что-то я отвлеклась!
Сидя в паланкине, я направлялась на главную ритуальную площадку для игры в тлачтли. В просветы занавесок был хорошовиден украшенный город и некоторые горожане, которые, так же как и я, опаздывали на игру. Точнее, это они торопились, ругаясь, что пропустят самое торжественное и, навряд ли, уже найдут хорошие места. Я же из-за места не переживала вовсе, мне оно было положено по статусу в императорской ложе.
А запаздывала я специально, прекрасно зная, что вначале будут ритуальные жертвоприношения и лишь потом все спустятся на площадку для игр. К кровавым ритуалам ацтеков я не могла привыкнуть и старалась не посещать храмы во время ритуалов.
Что ж, мой расчет оказался верным, ко времени моего прибытия, императорская семья, как раз спускалась с теокалли. Сегодня здесь присутствовали все члены семьи. Сам Монтесума шел вместе с тлатоаниНесауалпилли, следом за ними шли Уанитль, улыбнувшийся при виде меня. Рядом с ним шествовал брат Монтесумы и Папанцин, отец Куаутемока — принц Куитлауак и сам Куаутемок. Дальше уже все остальные, сначала мужчины, а потом женщины во главе с Папанцин. Вот к ней то я молча и примкнула. Названная мать, слегка повернув ко мне голову, улыбнулась.
— Опять пропустила жертвоприношения? — тихо констатировала она.
— Сегодня тяжелые больные. — опустив глаза в пол произнесла я. И она и я, знали что это неправда. Меня ложь заставляла краснеть, а ее лишь снисходительно улыбаться.
Ко мне тут же подошла Течуишпо, приветливо улыбаясь.
— Красивый наряд! — шепнула она мне, — ВонИланкуэитль все глаза проглядела, глядя на тебя. Взгляд Иланы (сократила я ее имя, никак не привыкнув к длинным ацтекским именам) действительно прожигал мне спину. Повернувшись к ней, приветливо ей улыбнулась. И девушка заспешила в нашу сторону.
— Зря ты это, — не одобрила мои действия Течуишпо. — У змеи меньше яда, чем у Иланкуэитль.
— Да ладно, через пару дней она уедет вместе с мужем. Зачем зря наживать врага?
— Ну, может ты и права. — нехотя согласилась индианка.
Иланкуэитль подошла к нам. Поздоровавшись друг с другом, мы некоторое время шли молча.
— Красивый наряд! — повторила Иланкуэитль слова Течуишпо, но если у первой это было от чистого сердца, то в голосе Иланы шершавым наждаком проскальзывала зависть.
Сегодня я надела голубое платье из тонкого шерстяного сукна. Ноябрь в Теночтитлане напоминал наше бабье лето в середине сентября. Если днем воздух мог прогреваться до восемнадцати — двадцати градусов, то ночью часто опускался до пяти — шести. Поэтому в закрытом платье в пол было совсем не жарко. Круглая кокетка с рюшами и широкие рукава придавали облику женственности. А широкий пояс подчеркивал тонкий стан. Кокетка платья и подол были вышиты ирисами с белыми и синими лепестками. И если на груди цветы были мелкими, то на подоле узор из цветов достигал колен. И пусть теперь мне не приходилось вышивать самой, для этого трудились двенадцать девушек, которых по просьбе Папанцин я научила тем стилям вышивки, что знала сама. Но чаще всего мои наряды были в единственном экземпляре. Папанцин была уже не в том возрасте, чтобы менять привычки. Вышивку она использовала обычно, чтобы немного оживить традиционные наряды. А у других, чаще всего были родственники, что неодобрительно относились к любым изменениям внешнего облика.
Поэтому даже в разноцветной толпе императорских родственников я очень сильно выделялась. Причем не только внешним видом, но и нарядами. Особенно сегодня, когда в кои-то веки снова распустила волосы, аккуратно уложив во французский водопад.
Под ни к чему не обязывающий разговор, мы, наконец-то, дошли до императорского ложа. Это была огороженная коврами площадка с рядами каменных сидений. В центре находились два одинаковых трона, что заняли Монтесума и Несауалпилли. В разные стороны от них уселись остальные. Первым со стороны отца сел Уанитль, затем Куитлауак, потом Куаутемок. Со стороныНесауалпилли тоже рассаживались согласно титулам. Но сын Несауалпилли сегодня играл в составе команд. Женщины, которых было в разы меньше, садились на ряды ниже императора, а остальные родственники мужского пола и приближенные занимали места за императорским троном.
Я по своему местоположению оказалась между Уанитлем и Куитлауаком, хоть и на ряд ниже. Просто потому, что сидела сразу же за Папанин, а она чуть в стороне от Монтесумы. За мной шла Течуишпо, что время от времени бросала взгляд назад на мужа. Я же старалась смотреть только вперед. Чувствуя, что затылок мне прожигает взгляд принца. Вопрос только, какого? Но оборачиваться считала ниже своего достоинства. А вот полный зависти взгляд Иланы, часто попадал в периферию моего зрения. И не мудрено, выйдя замуж в другой род, она хоть и продолжала считаться дочерью императора, занимала место согласно статусу мужа, где-то на окраине ложа.
Сегодня, согласно выпавшему жребию, играли команды городов Тескоко и Тласкалы. Команду первых возглавлял принц Какамацин, команду вторых — принц Эхекатль.
Трибуны приветствовали обе команды. И пусть, команду Тескоко приветствовали оглушительным ревом потому, что это были союзники. Почитателей Тласкалы тоже оказалось много. Ацтеки уважали серьезного противника. А Эхекатль был известен не меньше, чем Уанитль и Куаутемок, вместе взятые. Да и ставки многие достопочтенные горожане Теночтитлана делали совсем не на команду союзников.
— Если выиграет команда Тласкалы, сейчас же
