будет вернуться на дорогу и оставить послание для собирателей трупов. Пусть сожгут павших. А пока…
– НЕТ!
Аяшике бросился к коротышке, преградил дорогу Хицу и протянул руки в мольбе:
– Не трогай его! Я сделаю все что хочешь! Я отведу тебя к Шаэ Рю, я вспомню! И забирай мои сокровища, и катану забирай, только не…
– Катана и так моя. Отойди, Аяшике, хватит с тебя!
Аяшике не сдавался: бился лбом о землю у ног Хицу, хрипел все новые клятвы и мольбы. Хицу потерял терпение и схватил его за плечо, но тут раздался тонкий противный смех, заставивший всех застыть.
Детский смех? Женский? Иноуэ так не смеялся, Хока и Маття тоже. Хихиканье, похожее на обезьяньи визги, исходило из-за спины Аяшике: коротышка пришел в себя. Внезапная догадка вспыхнула в уме. Биру вспомнил человечка, улепетывавшего от Хоки быстрее зайца, и стенания Аяшике в тайнике: «Игураси! Только не Игураси!» Маленький слуга Аяшике для постельных утех не крал сокровищ: он нанял головорезов и шел вызволять господина!
Хицу оттолкнул Аяшике ногой, сорвал со слуги соломенный плащ и вырвал изо рта кляп. Игураси умолк, распрямился и нагло уставился на Хицу. Голова казалась слишком большой для хрупкого тела. Глаза у слуги тоже были огромные, губы пухлые, как у ребенка, а нелепо густые, словно подведенные углем, брови смотрелись над маленьким носом странно, будто с чужого лица. Аяшике, старый ты извращенец… Никогда еще Биру не доводилось видеть таких хорошеньких мальчиков.
Мальчиков?..
– Кто это?
– Никто! – визжал Аяшике. Биру еще не видел его в таком ужасе. – Мой самый дрянной слуга, не чета тем, кого вы убили! Тайро послал его с Гадюками, чтобы…
– Все не так! Я…
– НИКТО!
«Что за слуга такой, – подумал Биру, – что позволяет себе перебивать господина?» Озвучить догадку Биру не решался: он, в отличие от Игураси, – хороший, терпеливый слуга, даже если Хицу его слугой не считает. Да и что изменит догадка?.. Но, глядя на Аяшике, который изворачивался, как угорь в рыбной лавке под ножом, Биру думал: вот чего не хватало все это время Хицу. Аяшике, будто бы не любивший ничего, кроме купален и саке, оказывается, переживал за кого-то, кроме себя.
– У нас с Тайро давно было оговорено, что если меня похитят, то он отправит за мной Гадюк, – тараторил Аяшике. Биру устало отметил, что распознавать в словах пленника ложь стало так же легко, как пленнику – плести небылицы. – Игураси затем-то и забрал мое добро – во-первых, защитил от вас, кровопийц, а после обратился к дзито за помощью. Это все Тайро! Думайте! Сам Игу своей рыбьей башкой дошел бы до такого? Ха-ха! Он ни ёкая ни в чем не понимает, дурачок с рождения! МОЛЧИ, ГРЯЗЬ! – сорвался Аяшике на визг, не давая встрять Игураси.
– Это катана Манехиро, подаренная ему Райко?
– Да, да, была у меня с самого начала, – не стал юлить Аяшике. – Забирай эту железку, мне не нужна!
Нетерпение Хицу сменилось привычным веселым любопытством.
– Если он «грязь», почему ты так боишься за его жизнь? – спросил Танэтомо. Поняв, что снова позволил себе умничать, он покраснел и рухнул на колени, а Соба, как всегда, подхватил его за ворот и поставил на ноги.
– Томо прав, – сказал Хицу. – Какое тебе дело до дрянного слуги?
Аяшике изобразил растерянность, словно Хицу спросил, почему небо голубое.
– При всем уважении, Хицу-сан, вам мало трупов на сегодня? Этот-то точно сам себе голову не отрежет. Зачем брать на себя грех? Ему, к тому же, всего лишь четырнадцать лет! Разве Шогу убивают детей? А, Дзие-сан?
Дзие вздрогнул. Биру в очередной раз подивился проницательности Аяшике: никто не упоминал о прошлом Дзие, не рассказывал о его связи с мертвыми детьми и их богом – но, ткнув наугад, Аяшике попал в больное место.
– Я поговорю с пленником сам, – решил Хицу. – Биру, возьми мальчишку и иди за мной. Остальные – оставайтесь здесь. Особенно ты, Томо.
Биру подошел к Игураси и взвалил на плечо легкое тело.
– Хицу-сан, умоляю, не убивайте Игураси, он тут ни при чем! – выкрикнул Аяшике, но Хицу не обернулся. – Умоляю!..
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«На Богоспасаемом Острове верят, что у каждого человека множество жизней. Сколько – не известно никому, кроме Гаркана и всех богов. Греховные и праведные дела определяют судьбу человека и путь души после смерти – это называется „кармой“. Если человек прожил честно, был милостив, добр, верно служил господину и почитал предков и богов, его душа переродится в хорошей семье и следующая жизнь будет легка. Если человек был зол, непочтителен, труслив и лжив, он переродится в червя, муху или бешеного енота, и так будет перерождаться в телах мелких тварей, пока не заслужит человеческое воплощение. Кроме просветленных монахов, никто не ведает о своих прошлых жизнях, но некоторые люди утверждают, что помнят места, в которых раньше никогда не бывали, или с рождения обладают знаниями, которые им никто не передавал. И лишь немногим, посвятившим жизнь служению Гаркану и всем богам, открывается истинная природа вещей, и тогда еще при жизни они уходят в Нирвану и больше не перерождаются.
Несомненно, последователи Гаркана безумны. Даже наши еретики до подобного не додумались бы… Но если представить, что человек и вправду живет не единожды, становится ясно, почему в этом проклятом краю люди не боятся смерти, а иногда и сами ищут ее…»
Глава 11. Четыре имени бабочки
Бедный, бедный Аяшике!
Исхудавший, избитый, униженный этими тварями! Как они теперь его накажут? Снова повесят на дереве или придумают чего похуже?
А вот ее песенка спета. Рыбоглазый и главарь сейчас надругаются над ней, а потом убьют. И поделом! Она подвела Аяшике. Впервые в жизни. Да, нанимать одну банду, чтобы уничтожить другую, ей довелось впервые, но главное, что затея провалилась.
Игураси могла и не отправляться в этот лес, а сделать то, что сделали бы на ее месте Сладкий И и Оми: исчезнуть с сокровищами Аяшике и жить долгую беззаботную жизнь. Вот только жизнь без Аяшике ей была не нужна.
– Сними веревки, – сказал главарь, когда рыбоглазый положил ее в траву.
Буракади принялся развязывать путы, стараясь не касаться ее кожи и не смотреть в лицо. Сладкий И как-то рассказывал, что в дикарской Буракади-О женщина это что-то вроде демона. Женщины-буракади чаще мужчин становятся одержимы, совокупляются с тварями тамошней Изнанки и не могут впустить в сердце луч божественной благодати.
