спасти от смертоубийства. Для деда места не было. Он обещал, что вернется за мной. И больше я его не видел… В храме мне дали новое имя. Хотару, «светлячок»: я, как и другие мелкие, должен был следить, чтобы все три тысячи свечей всегда горели в молельне, а потом…
Игураси прикусила язык. Рассказывать о себе оказалось так увлекательно, что она забыла все, чему учил Аяшике. «Правда – сомнительный товар. Награду за нее получишь едва ли, скорее, отдашь вместе с ней все до последней нитки». Но обязательно ли Хицу знать, что тех детей не просто так спасали от голода и войны?
– Это был самый обычный храм, полный сирот. Мне давали простую работу, а что со мной собирались сделать потом, я не спрашивал.
Пока она бубнила, перед глазами мелькали образы из прошлого, подобно гравюрам в книге, – настоящие, а не подделки, которые она подсовывала Хицу. Вот настоятель Икке окатывает послушников, стоящих голыми на снегу, ледяной водой. Вот проходится хлыстом по спинам тех, кто не может натянуть лук, и маленькой Хотару достается чаще остальных. Вот они возносят пискливыми голосами Сутру Рева Хоэмару – демону-защитнику Гаркана и покровителю Храма. Даже Аяшике она не рассказывала о храме и о том, чему ее там учили. Аяшике хватало того, что Игураси умеет усыплять его Демона. По правде сказать, она и сама не знала, что именно поет: настоятели не всегда утруждались объяснять послушникам, чему их учат.
В изнуряющем служении проходят два года, но это счастливое время. Хотару окружена такими же, как она сама, бесполыми заморышами в оранжевых кэсах, которые могут с одинаковой легкостью прочитать молитву за здравие и перерезать горло взрослому мужчине. Каждый год они с трепетом ждут самураев и молятся Ревуну, чтобы их забрали в войско Укири. Она тоже молится Ревуну, потому что он не бог, а демон.
– А потом пришел Райко. Гнусный Райко, чтоб ему переродиться в червяка! Он дошел со своими псами-самураями до префектуры Гойтин, где был наш храм. И сровнял с землей все деревни, все до единой! И храм тоже. Укири не успела нам помочь. Будь они тоже прокляты! Ненавижу их всех! Ненавижу Райко, ненавижу Укири, ненавижу богов, ненавижу!..
Игураси сама не заметила, как принялась молотить кулаками воздух, будто все, кому она посылала проклятия, стояли прямо перед ней. Но чужая рука остановила ее глупую борьбу. Волна ужаса прошила тело Игураси, как всегда, когда кто-то ее трогал. Но не только прикосновение испугало: она вспомнила, что Шогу – гирадийцы, и за эти слова Хицу точно ее убьет. В Укири за проклятия в адрес Райко и Гирады тебя бы только похвалили и приняли за своего, но не здесь.
– Мне очень жаль, – прошептал Хицу. Его пальцы начали успокаивающе гладить Игураси. Она отдернула руку, как ошпаренная.
– Ты убьешь меня?
– Я уже сказал, что нет. Но…
Теперь Хицу выглядел растерянным.
– Храм… То, что с ним сделали… ты уверена, что это был Райко?
– Уверен ли я? Ха-ха-ха! Я расскажу, но Хицу-сан должен знать, что это займет три дня, не меньше! Как они вошли в город, сожгли его и убили всех, даже тех, кто молил о пощаде! Как настоятелей обезглавили прямо под статуей Гаркана и забрали головы с собой, чтобы показывать другим непокорным. Как воины ловили малышей в храме, связывали по пятеро, а потом…
– Нет. – Хицу помотал головой, словно его одолела внезапная боль. Играет или правда не знал? – Потом… Что было дальше?
– Я сумел убежать. Потом я скитался и побирался, пока меня не поймали и не продали в бордель в Оцу. Мне было восемь лет, а в двенадцать я должен был стать хорошей дзёро. О, чему меня только не обучали! Научили красить лицо, выщипывать брови, носить цветастые тряпки, играть на инструментах, варить чай и петь. А потом – самое занятное. Поглаживания, поцелуи, позы… Те, кто учился недостаточно хорошо, получал наказание плетьми. У меня остались шрамы, хотите, покажу? Спустя два года нам выдали продолговатые глиняные…
– Не надо, – перебил Хицу. – Мне доводилось слышать такие истории. Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить.
Жаль ему, как же.
– Как Аяшике вытащил тебя оттуда? И почему?
– Он меня выкупил и сделал своей тайной наложницей! – завизжала Игураси и всплеснула руками. – Неужели непонятно? Я! Сплю! С Аяшике! Он обещал жениться на мне, и я больше не буду прятаться. Потому-то я его и спас!
Она не догадывалась, что уже известно Шогу об Аяшике и его недуге. Стоит ли рассказывать о том, чем они на самом деле занимались по ночам? А если и рассказать, поверят ли? Сладкий И, единственный, кто знал, что Игураси никакой не мальчик, не поверил, когда однажды она пыталась ему объяснить. Так и сгинул, не узнав правды. А тот, по чьему приказу он был убит, сидел и слушал ее ложь.
– Расскажи, – твердо, но без жесткости попросил Хицу. – Я не собираюсь убивать никого из вас. Даю тебе слово.
И она рассказала.
В двенадцать лет ей дали новое имя – Мотё, бабочка, – и было решено, что она готова к работе. Мотё не была красивой, несмотря на все потуги. Она осталась тощей, дерганой и лишенной девичьей мягкости – всю эту дурь из нее выбили в храме, где между девочками и мальчиками не делали никаких различий. В отличие от остальных дзёро, Мотё даже не старалась: она не питала надежд, что какой-нибудь господин полюбит ее и сделает наложницей. Первый день работы она ждала, чтобы выразить презрение этому миру и уйти, смеясь над ним.
Ее выбрали быстро: пришел чиновник, падкий на мальчиков, коих в борделе тогда не водилось. Мама-сан выдохнула с облегчением: значит, и для такого паршивого товара, как Мотё, нашелся покупатель. Разукрашенная и разодетая Мотё встретилась с чиновником в чайном домике, сыграла для него на сямисэне, позволила себя раздеть и пронаблюдала, как он поддается вожделению при виде торчащих ребер и острых коленок. Пока он целовал эти коленки, Мотё нащупала нож, припрятанный под футоном. «Клинок» чинуши уже целился в нее. Она покорно обхватила его рукой, сжала, как учили, заставила чинушу блаженно закрыть глаза и взмахнула ножом снизу вверх. И завалилась на спину с жалким кусочком мяса в руке, хохоча при виде струек крови, бьющих из него.
– Ты отрезала ему член?! – расхохотался Хицу на весь лес, и Игураси поняла, что и сама смеется, как в тот день.
– Я отрезал его мерзкий стручок и бросил ему в рожу! –
