казалось, оно хочет наградить победителей теплыми лучами. Обернувшись к Манехиро, молодой Дракон улыбнулся и мягко, словно не слышал его возражений, сказал: – Я рад, что мы снова вместе. Я скучал по тебе. О сколько всего нас ждет!
Несомненно, их ждет великая судьба хотя бы по праву рождения. Но Манехиро не ждал свершений. Все, чего он хотел, – чтобы в душе настал мир: неважно, победит ли любовь к Кадзуро или отвращение. Пока что эти два чувства сплетались в тугой узел в груди, и как распутать его, Манехиро не знал.
– Это точно все? Ты уверен? – допытывался Соба.
– Ну, подвесь меня на дереве, если не веришь! Как я докажу?
– Хватит! – вмешался Хицу. Он единственный остался не разочарован сном, он и Игураси, которая еще не привыкла к тому, что внутри Аяшике сидит совсем другая, незнакомая душа. Наверное, и в историю о Манехиро не верила до этого утра, судя по тому, как пялилась на господина.
Хотя Аяшике с самого начала заявил, что в его «сне» не было ничего полезного – тот день произошел задолго до исчезновения Манехиро, – Хицу жадно ловил каждое слово: история стала его ниточкой к отцу. Но о том, что чувствовал Манехиро к Кадзуро, Аяшике предпочел умолчать. В Манехиро кипело столько противоречий, что Аяшике не был уверен, что правильно понял его мысли. В жизни мати-бугё из Оцу – простой, как рыбный суп, – подобные ощущения были редкостью.
– В общем, ничего полезного там не было, – неуклюже закончил Аяшике. – Ни Шаэ Рю, ни пути к нему. Но это же неплохо, да? Память возвращается! И даже без дрянного чая Собысенсея.
– Да, неплохо. Но так ты будешь вспоминать путь к Шаэ Рю примерно двести лет, – вздохнул монах и спросил, как раз десять до того: – Ты точно знаешь, что это тэнгу забрал у тебя память?
– Это мое самое первое воспоминание, – терпеливо ответил Аяшике. – Тэнгу, который сказал, что забрал память Манехиро, и намекнул, что я могу убить человека по имени Аяшике и притвориться им, чтобы жить в Оцу. Взамен, по словам тэнгу, я пообещал, что буду носить его стае саке, и так и делал. Но как мы заключили договор, я не помню.
– Тэнгу действительно умеют забирать память, – сказал Дзие, – но я никогда не слышал, чтобы кто-то сам просил об этом… Впрочем, учитывая, что Манехиро сделал…
– Вы не знаете, сделал ли он это! – рявкнул Аяшике: ему уже сильно надоело объяснять одно и то же.
– Может, попросим тэнгу вернуть память? – спросил Биру. – Уж Хицу-то он не откажет, наверное…
Шогу закатили глаза, как всегда, когда буракади что-то предлагал. Аяшике жалел его, ведь и сам не ведал, умеют ли ёкаи расторгать договоры, – в его работе таких знаний не требовалось. Откуда бледному-то знать?
– Биру, тэнгу – самые вероломные из всех ёкаев, – сказал Соба. – За то, что Аяшике больше не носит им саке, они бы растерзали его, не будь нас. Но попросить – значит в очередной раз испытать их терпение. Или вляпаться в договор, который будет ничем не лучше.
Аяшике, поежившись, огляделся. Все время, что они шли по лесу, его – и кое-кого из Шогу – не покидало ощущение, что из-за деревьев за отрядом следят чьи-то внимательные глаза, и в шелесте крон чудилось знакомое карканье. Меньше всего на свете он хотел бы снова оказаться нос к клюву с Карасу.
– Только Гаркан и все боги могут снимать заклятия тэнгу и ёкаев, – добавил Хицу. – Бывают, конечно, исключения, а может, и кто-то из могущественных ёкаев мог бы помочь, но как узнать?
– Я делаю все, что в моих силах! – объявил Аяшике и повернулся к Игураси: – Чего вылупилась? Сложи мою циновку, подай кимоно! Видишь, в каком бреду я живу все это время?
Шогу слонялись недалеко от большой дороги в ожидании, когда Манехиро смилостивится, но тот спал крепко. «Сон» о Кадзуро был единственным проблеском за пять дней, минувших с битвы с Гадюками.
Но кое-что новое все же пришло в их жизнь – Игураси, которая удивительно быстро стала частью банды. Хицу предложил ей миску сразу же после того, как они похоронили Хидэ. Игураси мялась, пока Аяшике не прикрикнул на нее и не заставил горячо отблагодарить Хицу за такую честь. Не всем пришлось по душе решение принять убийцу Хидэ. Но Хицу объяснил каждому, почему ее присутствие так важно, и Шогу принялись послушно отыгрывать добрых товарищей. А Игураси, рыба безмозглая, купилась.
Все эти дни Аяшике мечтал, чтобы Игураси оказалась рядом. Теперь она здесь, и это – самое большое его поражение. Стоит ему оступиться, как Хицу начнет угрожать Игураси. С другой стороны, вдвоем им будет легче улизнуть… Но куча трупов Гадюк и их главарь с собственной головой в руках невероятно впечатлили Аяшике – больше у него язык не повернется назвать Шогу «бумажными тиграми». Шутил он с ними достаточно. Вряд ли очередную выходку ему простят.
«Ох, Игу! Зачем пошла за мной! Зачем сделала то, чего я так хотел! Я совсем позабыл, какая ты глупая!»
Игураси долгие годы отыгрывала роль мальчишки-слуги. Теперь ей позволили быть собой. Что это значит, Игураси знала плохо и то замыкалась в себе, то визжала на весь лес, как дура, но по привычке продолжала служить: подносила Шогу еду и кидалась на помощь всем подряд. Аяшике это немыслимо раздражало: она его слуга! Это он – ее спаситель, он должен быть для нее первым всегда, во всем! Но Шогу до его чувств не было никакого дела.
– Игураси-тян, – позвала Маття. Игураси бросилась к ней, спотыкаясь на ходу. Аяшике с неудовольствием подумал, что за расположение прекрасной Матти Игураси бросит теперь кого угодно. Еще бы: женщина-воин, не привязанная к мужу, любовнику или господину! Игураси даже мечтать не смела, чтобы стать такой. – Расскажи, милая: что ты собиралась делать после Оцу?
– Вы имеете в виду, после моей смерти, Маття-сан? – фыркнул Аяшике.
– Я имею в виду, что ты не смог бы всю жизнь выдавать ее за четырнадцатилетнего мальчишку… кстати, сколько тебе на самом деле?
– Семнадцать, Маття-сан.
– Значит, Игураси уже женщина. Ты думал о ее будущем?
– Конечно, я думал! Я же ответственный человек!..
Но Игураси уже подскочила и принялась подворачивать хакама, не дав ему договорить. Биру покраснел и отвернулся при виде обнаженного девичьего бедра: от Аяшике не укрылось, как буракади пялится на нее при любом удобном случае.
– Вот! Это я сделал! – похвасталась Игураси, по привычке говоря о себе как о мальчишке. Шогу окружили ее,
