с недоумением рассматривая пятно, на которое она указывала.
– Сама? Зачем? – ахнул Биру.
– А что? В жены меня все равно никто не возьмет, а мне не больно-то и надо!
– Но ведь это клеймо для преступников!
– А у нас, в Укири, это искусство! Знаешь, какие толпы ходят к мастерам иредзуми? Не какое-то отребье, настоящие самураи! – тараторила Игураси, и слова лепились одно к другому, как переваренный рис. – Я собирался стать мастером иредзуми. Это моя первая, плохая, не смотрите, она кривая! Я сначала колол себя, потом Аяшике достал мне кусок свиной шкуры. А потом я сделал Сладкому И огромного тигра на спине! Скажи им, Аяшике, хороший же был тигр!
– Так кто это? Червь? – не унимался Биру.
Игураси задохнулась от возмущения:
– Это ты червь! А это – дракон!
Пусть теперь Шогу походят в гэта Аяшике, убеждая Игу, что иредзуми – не лучшая затея. Игураси и правда со временем наловчилась, хотя тигр на спине Сладкого И напоминал скорее жирного пса. Впрочем, вряд ли какой-нибудь мастер возьмется ее обучать. Пусть сама Игураси считает себя бесполым существом, она девчонка, точнее, как подметила Маття, уже женщина, которой не место среди головорезов, пришедших за иредзуми. И хотя Аяшике так и не придумал, что делать с выросшей слугой, он надеялся, что Игураси не придется его покинуть.
– Хорошо, Биру-кун, что ты предлагаешь? – визжала Игураси тем временем. – Может, найдешь мне супруга, а? Думаешь, ко мне выстроится очередь из достойных мужей?
– А ты, Аяшике, не собирался взять ее в жены? – мягко спросила Маття.
– Что за глупости! – взревел Аяшике, потеряв терпение. – Вы в своем уме? Больше обсудить нечего? Игу, чего встала, мой саке остыл! Сколько раз тебе говорить, чтобы ты присматривала за огнем, куриная ты башка?!
Шогу, посмеиваясь, разошлись по своим делам. Только Маття осталась смотреть, как Игураси угождает Аяшике.
– Игу-тян, у тебя славная мечта. Но кроме иредзуми и прислуживания мужчинам есть и другие пути: воина или шиноби. Далеко не во всех провинциях женщина должна подтирать слюни детям и своему благоверному. В роду Манасунэ многие женщины становились воительницами. И в роду Цуда тоже. Думаю, в твою руку клинок ляжет не хуже, чем игла для иредзуми.
– Маття-сан, – пролепетала Игураси, едва не выронив кувшин с саке. – О, если бы вы могли меня обучить! О, я буду учиться! В храме меня…
Игураси прикусила язык: она никогда никому не рассказывала о храме, и даже Аяшике толком не знал, чему ее там обучали. Она умолкла, надеясь, что никто не расслышал последних слов, но Шогу навострили уши.
– В храме… Я просто подумал… может, Аяшике помогли бы в храме?
Аяшике с размаху опустил ладонь на лицо, но никто не поймал Игураси на лжи. Шогу переглянулись, и даже Соба выскользнул из неги грибного чая. Монах пробасил:
– А ведь девчонка не промах! Отведем его в храм, к монахам!
– Я был в храмах сто раз, – скривился Аяшике, – когда пытался заткнуть Манехиро. Во всех храмах Укири. Ничего не помогло.
– В таких храмах ты точно не был. В тех, что находятся по ту сторону…
– Ты хочешь отвести его к монахам Изнанки? – спросил Хицу, и глаза его радостно заблестели. – О, Гаркан и все боги! Как мы и сами не додумались!
– Не так далеко Храм Ста Восьми Пробужденных, – подхватил Дзие. – Мы могли бы добраться до Изнанки за десять дней…
– Изнанка? Вы собираетесь вести меня в Изнанку? К демонам? – потрясенно переспросил Аяшике. Разговор о будущем Игураси так стремительно перетек в разговор о его собственном будущем, что закружилась голова. – Постойте!
Но Шогу уже склонились над картой. Игураси бросила ему виноватый взгляд и попыталась было ускользнуть, но Аяшике успел отвесить ей пинок под зад. Рано он порадовался, что они снова вместе. Может, это за Игураси, а не за Шогу тащится его смерть.
Через несколько дней они остановились в гостином дворе. Это был не просто приют, какие встречались на пути раньше. «Пляшущий журавль» предлагал и ночлег, и пару едален, и даже маленький онсэн, а в отдалении от дороги ждали и чайные домики для известных утех. Аяшике так ждал, что набьет брюхо чем-то кроме риса и понежится в кипятке, что даже не сразу встревожился при виде других гостей.
То был большой отряд самураев, направлявшихся к границам Земель Раздора на подмогу. Поначалу Аяшике вжимал голову в плечи: воины не напоминали жалких оборванцев из Минато с ржавыми клинками. У этих на кимоно был вышит мон Сураноо, а макушки чисто выбриты. Для них война никогда не заканчивалась. Теперь они шли убивать его укирийских сограждан. Но заметив, что и самураи, как и жители Минато, при виде Шогу кланяются и не задают вопросов, Аяшике расслабился. Он больше не укириец. Его это больше не касается.
– Смотри! – заверещала Игураси, указывая на старика, сидящего у десятка плетеных клеток.
Тот мигом понял, что рыбка клюнула:
– Почтенные господа, позвольте мне, недостойному, оказать вам услугу! Освободите зверя – это благое деяние порадует Семерых Богов Удачи! Черепаха сделает ваш кошелек тяжелым. Заяц – кое-что другое на радость вам и вашей супруге. – Старик подмигнул, почему-то решив, что подмигнуть стоит именно Аяшике. – А есть еще эта редчайшая бородатая жаба! Она приносит бессмертную любовь! Иди сюда, мальчик, выбирай!
«Купи, купи, купи!» – беззвучно канючила Игураси, выпучившись на Аяшике: за годы, проведенные в постоянной лжи, она выучилась говорить без слов, особенно когда что-то выпрашивала. Но Аяшике, вздернув подбородок, чтобы казаться еще выше, презрительно прошипел:
– Самое большее, что я могу дать этому обманщику, – это легкую смерть за то, что крадет мое драгоценное время!
Как приятно было позволить себе этот властный тон впервые за много дней! Но Игураси прислушивалась к этому тону пять лет, и он ее ни капли не впечатлял. Она просунула меж бамбуковых прутьев палец и теперь щекотала жабе нос.
– Игу! Прекрати немедленно!
– Ее надо отпустить!
– Отпустить? Кто ее, по-твоему, туда засунул?!
– Возьмите. – Хицу просочился между Аяшике и стариком и протянул монеты.
– Вы балуете моего слугу, Хицу-сан, – проскрипел Аяшике, глядя, как Игураси развязывает веревки на клетке.
– Я не балую Игураси. Я просто люблю освобождать разных существ из клеток, – многозначительно ответил Хицу.
– Иди, иди, – шептала Игураси, подталкивая жабу, которая не выглядела осчастливленной. Еще долго они наблюдали, как Игураси направляет ее к лесу, пытается увлечь за собой при помощи рисовой лепешки, а жаба медлит, надувает горловой мешок и щурится, словно и сама не прочь разделить с Шогу ужин и онсэн. Когда дело
