ей длиннее, чем обычно, хотя она прошла его не быстрее и не медленнее, чем всегда. Шаги отдавались в тишине глухо, словно дом поглощал звук, не позволяя ему разрастись. Она не оглядывалась не потому, что боялась, а потому что знала: если она обернется, она обязательно увидит что-то, чего сейчас не сможет выдержать.
Дверь закрылась за ее спиной с тихим стуком.
Комната встретила ее привычным полумраком и легким запахом старого дерева, который почему-то казался почти успокаивающим после того, что она чувствовала всего несколько минут назад. Она не стала зажигать свечи, не подошла к зеркалу, не сняла украшений — лишь механически расшнуровала платье, позволяя ему соскользнуть на пол, и, не разбирая прическу, не снимая шпилек, опустилась на край кровати, а затем почти сразу, не удержав равновесия, повалилась на подушки.
Сон добровольно не пришел. И все же она уснула.
Это было не погружение в отдых, а падение — резкое, лишенное перехода, как если бы ее сознание просто отключили, не оставив ей выбора.
Сначала было темно. Затем — слишком много света. Но не ровного, не мягкого, а рваного, вспыхивающего, как огонь, который невозможно погасить.
И вместе с этим — снова то самое ощущение смерти.
Но теперь она не была множественной и разрозненной, как в заброшенной комнате во время сеанса. Она была ближе, глубже, почти личной, и от этого становилась невыносимо острой. Констанс чувствовала, как холод проникает внутрь, как дыхание обрывается, как тело перестает слушаться, и вместе с этим — растерянность, отчаяние, попытку понять, что произошло.
Она пыталась проснуться.
Пыталась вырваться.
Но усталость держала ее, как тяжелое покрывало, прижимая к месту, не позволяя ни открыть глаза, ни сделать вдох, который вернул бы ее в реальность.
Образы сменяли друг друга слишком быстро, чтобы она могла их удержать, но слишком ясно, чтобы забыть.
Чужие, не ее, и все же все они проходили через нее. Она не знала, сколько это длилось. В какой-то момент шум стал тише, а холод отступил. И вместе с этим пришло осознание: если она не заставит себя проснуться сейчас, она останется там дольше, чем может позволить.
С некоторым усилием, почти неимоверным по меркам привычной физической активности, она открыла глаза.
Комната появилась не сразу. Сначала показался потолок, расплывающийся в утреннем полумраке, затем чувствовалась тяжесть подушек, словно магнитом притягивающая к себе и пытающаяся задушить своими объятиями, затем вернулось ощущение собственного тела, которое еще некоторое время казалось чужим, слишком тяжелым, слишком неподвижным.
Констанс резко села. Дыхание было прерывистым, руки дрожали, и на мгновение ей показалось, что она все еще там, в том пространстве, где нет границ между жизнью и тем, что приходит после.
— Нет, — тихо сказала она, больше себе, чем кому-либо.
Утро уже наступило. Свет, пробивающийся сквозь занавески, был холодным и блеклым, и в этом свете все выглядело чуть более реальным, чем ей хотелось.
Она провела рукой по волосам, нащупывая шпильки, запутавшиеся в прядях, и только тогда поняла, что так и не сняла их. Платье лежало на полу, смятое, как будто его бросили в спешке, и это, пожалуй, было единственным подтверждением того, что она действительно вернулась сюда, а не осталась где-то между.
Поднявшись, она медленно оделась, не глядя в зеркало, не пытаясь привести себя в порядок больше, чем это было необходимо, и, чувствуя, что тело не отдохнуло ни на мгновение, направилась вниз.
Столовая встретила ее привычной жизненной суетой, будто в старом доме с отцом и всеми слугами, которых только можно было представить и вспомнить. Даже удивительно, что в этом старом мрачном особняке сейчас было куда меньше людей, даже с учетом мертвого Томаса.
Дженни уже была там, расставляя посуду с той сосредоточенной аккуратностью, которая казалась почти утешительной. Хамфри стоял у буфета, проверяя сервировку, и его присутствие, как всегда, придавало комнате ощущение порядка, который не зависел ни от времени, ни от обстоятельств.
— Доброе утро, мисс, — произнес он, заметив ее.
— Доброе, — ответила Констанс, хотя в ее голосе не было уверенности в этом.
Она села за стол, позволив Дженни налить ей чай, и только после этого подняла взгляд на дворецкого.
— Мистер Хамфри, — сказала она, — я хотела бы задать вам вопрос.
Он слегка склонил голову, то ли соглашаясь, то ли позволяя разговор с ним, хотя при этом в жесте не было никакого превосходства или неповиновения:
— Разумеется, мисс.
— Почему вы остаетесь здесь?
Вопрос прозвучал прямо, без обходных формулировок, и именно поэтому ответ на него не мог быть случайным.
Хамфри не спешил с ответом. Он поставил чашку, которые полировал слишком усердно, обратно в буфет, выпрямился и только затем посмотрел на нее.
— Потому что дом меня не тронет, мисс, — сказал он спокойно.
Констанс нахмурилась:
— Вы говорите об этом так, словно уверены.
— Я и уверен, — ответил дворецкий. — Дом не злой.
Она чуть усмехнулась.
— Томас, вероятно, не согласился бы с вами, — констатировала девушка.
Хамфри едва заметно покачал головой:
— Мистеру Томасу… не повезло, мисс.
— Вы считаете это случайностью?
— Я полагаю, что да, — ответил он, а потом слегка замялся, словно не хотел продолжать, но все-таки решился. — Как и в случае с вашей матерью.
Эти слова прозвучали тише, чем предыдущие, но от этого стали только тяжелее.
Констанс выпрямилась:
— Вы считаете, что ее смерть тоже была случайностью?
Хамфри задумался еще на мгновение, словно взвешивая, насколько далеко он может зайти.
— Я считаю, мисс, что дом не выбирает жертв, — сказал он наконец. — Но он открывается не всем. И если бы в доме был мужчина, — добавил он, — все могло бы сложиться иначе.
Констанс медленно подняла взгляд, переставая понимать, к чему идет разговор:
— В каком смысле?
— В прямом, мисс, — ответил он. — Дом признает право, если то право действительно закреплено.
Она почувствовала, как внутри что-то меняется от неприятного предвкушения:
— Тогда почему он не признал моего отца?
Хамфри замолчал, недовольно поджав губы. Кажется, мать Констанс он любил и уважал куда больше, чем ее отца. И молчал дворецкий куда дольше, чем следовало.
Его пальцы, обычно неподвижные, чуть сжались, и это было едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он не уверен, стоит ли говорить.
— Мистер Хамфри, — сказала Констанс тише, — я уже видела достаточно, чтобы не бояться слов.
Он очень тихо вздохнул, набирая воздух в легкие:
— Ваши родители… не состояли в официальном браке, мисс.
Тишина в комнате стала почти звенящей. Констанс не сразу отреагировала.
— Что? — неверяще переспросила она.
— Это было известно не многим, — продолжил Хамфри, — и, разумеется, не обсуждалось. Но формально
