ваш отец не имел того права на дом, о котором мы говорим.
Она опустила взгляд, и вдруг все стало яснее. Слишком ясным.
— Значит, — произнесла она медленно, — он хотел, чтобы я вышла замуж не потому, что считал это необходимым для приличия.
— Он хотел, чтобы вы не остались одна, мисс, — тихо ответил Хамфри. И чтобы дом не остался с вами одной.
Констанс сжала пальцы:
— А Томас…
— Мистеру Томасу действительно не повезло, — повторил Хамфри. — Возможно, он оказался в доме в неподходящий момент.
Она кивнула.
И на этот раз не стала спорить, потому что поняла, что в этом всем действительно была логика. Пугающая, но логика.
Глава 26. Форма дома
Завтрак едва успел начаться и вернуть Констанс к некому подобию спокойствия, когда это произошло.
Девушка уже сидела за столом, держа в руках чашку, и пыталась убедить себя, что ровное движение пара над чаем — достаточное доказательство нормальности происходящего, что стены по-прежнему стоят там, где стояли, и что ночь, со всеми ее видениями и чужими ощущениями, осталась позади. Дженни тихо передвигалась вдоль стола, поправляя приборы и что-то негромко напевая себе под нос, а Хамфри все еще стоял у буфета с тем неизменным выражением сосредоточенного спокойствия, которое, казалось, не могло нарушить ни время суток, ни какие-либо другие обстоятельства.
— Мисс Эшфорд!
Голос Стэнхоупа ворвался в эту хрупкую идиллию слишком резко, слишком громко, чтобы его можно было проигнорировать. Он появился в дверях, чуть запыхавшийся, с тем напряжением в плечах, которое выдает не страх, а попытку удержать происходящее в рамках разумного объяснения.
Констанс резко поставила чашку.
— Что случилось?
— Вам лучше… — он провел рукой по волосам, как будто от этого могло стать проще сформулировать мысль, — вам лучше посмотреть самой.
В его голосе не было привычной насмешки. Это настораживало.
Констанс поднялась, не дожидаясь дополнительных объяснений, и направилась к двери. Дженни остановилась у стола, затем, словно приняв решение, последовала за ней. Хамфри не спешил, но все же двинулся следом, опираясь на трость с тем размеренным ритмом, который казался незыблемым даже теперь.
Они вышли в коридор.
И почти сразу стало ясно: что-то не так.
Сначала это ощущение было неуловимым и не позволяло понять, что именно не так. Легкое ощущение смещения, как если бы пространство чуть изменило угол, под которым на него смотрят. Затем все стало более явным. Окно, которое Констанс помнила справа, оказалось слева. Дверь, ведущая в гостиную, исчезла вовсе, уступив место глухой стене.
— Вы тоже это видите? — спросила она, обернувшись к остальным.
— Вижу, — ответил Стэнхоуп, и его голос звучал уже спокойнее, но это спокойствие было натянутым. — И, боюсь, не только это.
Он указал вперед.
Лестница была там, где ей полагалось, но оказалась совсем другой.
Констанс остановилась у первой ступени, чувствуя, как внутри поднимается холодное, вязкое ощущение неправильности. Перила изгибались иначе, чем прежде, ступени казались выше, а сам пролет — длиннее, будто расстояние между этажами внезапно увеличилось.
— Мы спускались по другой, — сказала она тихо.
— Да, — кивнул Стэнхоуп. — И я не помню, чтобы дом раньше перестраивался за ночь.
Дженни подошла ближе, провела ладонью по перилам, и ее пальцы на мгновение замерли.
— Это не просто перестановка, — произнесла она. — Это смещение. Дом сливается с чем-то другим…
Томас, появившийся у стены так внезапно, что Констанс даже не заметила, когда именно он возник, сделал несколько неуверенных шагов назад. Его лицо побледнело, и в глазах мелькнуло то самое выражение, которое она уже видела — не раздражение, не насмешка, а страх, почти растерянный, как у человека, который узнает знакомое и понимает, что не хотел бы вспоминать.
— Нет, — сказал он хрипло. — Это началось.
— Что именно? — резко спросила Констанс.
Он покачал головой, словно не желая продолжать.
— Дом проснулся, — вместо него ответила Дженни.
Хамфри, стоявший чуть позади, наконец приблизился и остановился у основания лестницы. Он внимательно оглядел ее, затем поднял взгляд наверх, как если бы проверял, насколько далеко зашло изменение.
— Дом… иногда меняет свое расположение, мисс, — произнес он спокойно.
Констанс резко повернулась к нему:
— Вы говорите об этом так, словно это обычное явление.
— Не обычное, — поправил он, — но известное.
Стэнхоуп сделал шаг на первую ступень, затем второй, и на мгновение замер, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Доски скрипнули, но звук прозвучал с задержкой, как будто дом не успел вовремя откликнуться на шан человека.
Он остановился.
— Вы это слышали? — спросил мужчника.
— Да, — ответила Констанс.
— Звук не совпадает, — добавил Стэнхоуп.
— Время тоже, — тихо сказала Дженни.
Констанс перевела взгляд на нее:
— Что вы имеете в виду?
— Оно не держится, мисс, — ответила та. — Словно соскальзывает.
Она указала на часы, висящие на стене у лестницы. Стрелки двигались, но не вперед. Они едва заметно дрожали, то замирая, то возвращаясь назад на долю деления, словно не могли решить, в каком направлении идти.
— Это невозможно, — прошептала Констанс.
— Это уже происходит, — спокойно заметил Стэнхоуп.
Хамфри двинулся вперед.
— Прошу вас, следуйте за мной, — сказал он, не оборачиваясь. — Не стоит разделяться.
Они пошли вперед.
Сначала — вниз по лестнице, которая казалась длиннее, чем должна и раньше направлялась наверх, затем — в коридор, который, как выяснилось, тоже не вел туда, куда они ожидали. Повороты следовали один за другим, двери открывались не в те комнаты, которые должны были быть за ними, и за каждой из них оказывалось пространство, знакомое и чужое одновременно.
В одной комнате окна выходили в глухую стену, словно внешний мир был просто вырезан из нее. В другой — часы шли назад, их тиканье звучало глухо и неровно, как будто каждое движение стрелки требовало усилия. В третьей — свет менялся с каждым движением, то становясь ярче, то почти исчезая, как если бы день и ночь больше не подчинялись последовательности.
— Мы ходим по кругу, — сказала Констанс, остановившись.
— Нет, мисс, — спокойно ответил Хамфри, — мы идем туда, куда нужно.
— Куда?
Он не ответил. Они шли дальше, но куда дольше, чем это было возможно в пределах одного этажа.
И в какой-то момент Констанс почувствовала, что усталость возвращается — не физическая, а та, что приходит, когда сама реальность начинает требовать усилия для восприятия. Мысли путались вместе с помещениями дома.
И затем — без какого-то отличимого перехода — они вышли в комнату, ту самую с камином, столом и со свечами, оставшимися после сеанса.
Холод здесь был гуще и тише. Томас уже стоял здень у камина, спиной к ним.
Он не исчез, как делал это раньше,
