не отступил в тень, не попытался избежать встречи. Он просто стоял, и в его неподвижности было что-то окончательное.
— Томас, — сказала Констанс.
Он медленно обернулся. Его лицо было пустым. Не безжизненным, а именно пустым, как будто эмоции, которые еще недавно переполняли его, выгорели, оставив после себя лишь форму.
— Ты видел это, — сказала она.
Он кивнул:
— Да.
Стэнхоуп шагнул вперед:
— Что это значит?
Томас посмотрел на него, и затем произнес тихо, почти без интонации:
— Смерть хочет забрать свое.
Слова не прозвучали угрожающе, скорее, прозвучали как неизбежность.
— Объясни, — сказал Стэнхоуп.
— Все, что лишнее… — Томас чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, — не должно оставаться в мире живых.
Комната стала тише. Даже воздух будто замер.
Констанс шагнула ближе:
— Ты говоришь о себе?
Он едва заметно усмехнулся:
— И о себе тоже, — его взгляд скользнул к Стэнхоупу. — И о тебе.
Стэнхоуп не отвел взгляда.
— Я уже был там, — сказал он спокойно. — И вернулся.
— Значит, ты задолжал, — ответил Томас.
Констанс выпрямилась.
— Хватит, — сказала она. — Мы не для этого все это начали.
Мужчины посмотрел на нее.
— Ты не понимаешь, — сказал Томас мягче. — Это не мы начали. Это было всегда.
Глава 27. Вынужденное знакомство
Несколькими годами ранее
Дом в тот день был пуст — по-настоящему пуст, без тех почти незаметных признаков жизни, к которым Констанс успеет привыкнуть позже. Ни тепла, ни звуков, ни движения. Только воздух, неподвижный и холодный, как в помещении, где давно никто не живет и не собирается жить. Ни единого человека, ни единой души после того, как Элизабет Эшфорд погибла во дворе и мистер Эшфорд навсегда покинул этот дом вместе со своей малолетней дочерью. Но теперь у особняка был шанс стать обжитым, появилась крошечная надежда на заселение, которому не суждено было случиться.
Томас вошел уверенно, не останавливаясь у порога, не оглядываясь, словно уже бывал здесь достаточно раз, чтобы не испытывать ни робости, ни суеверного трепета, который испытывают посторонние в старых домах. Дверь за его спиной закрылась с глухим звуком, и этот звук разнесся по холлу, будто напоминая: теперь он здесь один.
Он снял перчатки, небрежно положил их на ближайший столик и, проведя взглядом по высокому потолку, по тяжелым шторам, по лестнице, уходящей вверх, позволил себе короткую усмешку.
— Ничего, — пробормотал он. — С этим можно работать.
Он уже знал этот дом — не как место, где живут, а как пространство, которое нужно привести в порядок, обуздать, сделать пригодным для жизни. Его визиты сюда были частью договоренности, частью плана, в котором все казалось логичным и простым: оценить, подготовить, исправить. Сделать из этой холодной, пустой громады нечто, что можно назвать домом.
Он прошелся по первому этажу, отмечая про себя детали — трещины в стенах, скрипящие доски, тяжелую, почти неподвижную мебель. Его взгляд был внимателен, практичен, лишен всякой романтики. Здесь нужно было чинить, там — заменить, где-то — просто выбросить.
Он не замечал, как тишина вокруг него становится глубже и не слышал шагов наверху.
Потому что в это же время, на втором этаже, кто-то действительно ходил.
Стэнхоуп двигался иначе, не спеша, но и не осматривая — он искал.
Его пальцы скользили по корешкам книг в библиотеке, он вытаскивал их одну за другой, быстро перелистывал, иногда задерживаясь на страницах, где, по всей видимости, находил что-то, что заставляло его нахмуриться или, напротив, едва заметно улыбнуться. Пыль, покрывавшая полки, не смущала его — он стряхивал ее так же легко, как будто тоже делал это уже не первый раз.
На столе перед ним лежала раскрытая книга, рядом — несколько листов, вырванных, судя по краям, из какого-то старого журнала или записной книги. Он перебирал их быстро, почти лихорадочно, как человек, который уже слишком близко к ответу, чтобы остановиться.
— Где же ты… — пробормотал он себе под нос, не поднимая головы.
Он переходил из комнаты в комнату, открывая ящики, заглядывая в сундуки, перебирая вещи, которые явно принадлежали кому-то другому, но не вызывая у него ни малейшего сомнения в праве их трогать. В его движениях не было осторожности — только уверенность и нетерпение.
Он не слышал шагов внизу, как и Томас — шагов наверху.
Они существовали в одном доме, но словно в разных слоях его реальности.
Томас тем временем поднялся по лестнице, уже мысленно составляя список того, что нужно будет обсудить с рабочими, что заказать, что заменить. Он остановился на лестничной площадке между этажами, бросил взгляд в сторону коридора вверху и, чуть помедлив, направился выше — скорее из любопытства, чем по необходимости, привести второй этаж в порядок одновременно с первым все равно не представлялось возможности, уж слишком много работ ждало его впереди.
Он сделал еще несколько шагов вперед, и в этот момент около лестницы наверху показался Стэнхоуп.
Он спускался по лестнице, держа в руках ворох бумаг, в которые был полностью погружен. Его пальцы быстро перебирали листы, он что-то перечитывал, что-то отбрасывал буквально на ходу, снова возвращался к предыдущему, словно боялся упустить деталь.
Они увидели друг друга одновременно, и оба замерли.
Пауза затянулась.
Томас первым пришел в себя.
— Чьи это вещи? — спросил он резко, делая шаг вперед.
Стэнхоуп опустил глаза, словно впервые увидев бумаги в своих руках.
Его взгляд был холодным, внимательным, и в нем не было ни растерянности, ни попытки оправдаться. Он лишь на мгновение оценил стоящего перед ним человека, словно решая, стоит ли вообще вступать в разговор.
— Тех, кто их оставил, — ответил он спокойно.
— Вы в чужом доме, — отрезал Томас. — И держите в руках чужую собственность.
— В доме, который, насколько мне известно, никому не принадлежит, — чуть заметно усмехнулся Стэнхоуп.
— Ошибаетесь, — сказал Томас, делая еще шаг. — Он принадлежит моей невесте.
Стэнхоуп чуть склонил голову, как будто это уточнение его заинтересовало.
— Тогда вам стоит лучше ее охранять, — произнес он.
Томас стиснул зубы:
— Верните бумаги.
Стэнхоуп не двинулся.
— Боюсь, они мне нужны, — сказал он, и в его голосе не было ни капли извинения.
— Я не буду повторять, — резко ответил Томас.
И в этот момент напряжение между ними стало почти осязаемым — как натянутая струна, готовая лопнуть.
Стэнхоуп сделал шаг назад, затем еще один.
Он не выглядел испуганным — скорее, рассчитывающим на успешный план побега.
— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь, — сказал он.
— Это мой дом, — ответил Томас. — И вы в нем лишний.
— Это мы еще посмотрим.
Он отступал, поднимаясь обратно по ступеням, не отрывая взгляда
