снова замерла.
— Я ничего не помню, — добавил он. — До определенного момента. Только… дым. Жар. И ощущение, что все заканчивается.
Констанс медленно выдохнула:
— Пожар.
Он кивнул.
— Да. Но это точно было чем-то большим. Я был на той стороне, но вернулся. И я хочу знать, почему. Или зачем.
Томас молчал, но уже не перебивал.
— Я пришел сюда, потому что надеялся найти записи. Дневники. Любые свидетельства того, что возможно… — он усмехнулся почти незаметно, — не принято обсуждать за завтраком.
— И нашли?
— Нет, — честно ответил он. — Но я услышал, что в доме кто-то есть.
Он перевел взгляд на Томаса.
— Я поднялся на второй этаж. У меня были бумаги… записи вашей матери. Или, по крайней мере, я так думал.
Томас нахмурился:
— Ты их украл.
— Я их взял, — спокойно поправил Стэнхоуп. — Потому что они могли дать ответы.
— И я попытался тебя остановить, — медленно произнес Томас, словно заново собирая воспоминание.
— Да.
Тишина стала густой.
— Ты побежал за мной, — продолжил Стэнхоуп. — Я отступал. Не хотел… — он на секунду закрыл глаза, — не хотел доводить до конфликта.
— И?
— Ты споткнулся, — слова прозвучали тихо. Почти не слышно. — Это была лестница, — добавил он. — Дерево было влажным. Ты… потерял равновесие.
Томас стоял неподвижно.
— Я не толкал тебя, — сказал Стэнхоуп. — Я даже не успел к тебе прикоснуться. Ты упал сам.
Эти слова не были оправданием. Они звучали как факт.
Долгое время никто не говорил. Констанс смотрела на Томаса.
Он медленно провел рукой по лицу — жест, который при его призрачной природе выглядел почти невозможным.
— Я помню, — сказал он наконец. — Падение. Удар. И… — он замолчал, — и ничего. — Он поднял взгляд на Стэнхоупа. — Ты не убивал меня.
— Нет.
— Но ты все равно ушел, — тихо добавил Томас.
Стэнхоуп не отвел взгляда:
— Да.
Это было признание хуже любого обвинения.
Но Томас неожиданно усмехнулся — устало, без злости.
— Знаешь, — сказал он, — я бы, наверное, тоже ушел.
Констанс резко вдохнула:
— Томас…
Он посмотрел на нее без ревности и обиды.
— Может, я и ошибался, — сказал он просто. — Насчет него.
Стэнхоуп чуть склонил голову — не в знак победы, но в знак признания.
И тогда напряжение в комнате изменилось. Не исчезло полностью, но стало иным.
— Значит, — тихо сказала Констанс, — мы наконец-то перестали быть врагами?
— Временно — да, — сухо отозвался Томас.
— Этого достаточно, — спокойно добавил Стэнхоуп.
Девушка закрыла глаза на секунду, позволяя себя расслабиться и порадоваться хотя бы одной решенной проблеме.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда мы делаем это.
— Сегодня, — уточнил Томас.
— Сегодня, — кивнула она.
Дженни, до этого молчавшая у двери, сделала шаг вперед.
— Я смогу удержать проход, — сказала она тихо. — Но не долго.
— Нам не нужно долго, — ответил Томас. Он посмотрел на Констанс. — Только достаточно, чтобы найти ее.
Она не сразу ответила, потом кивнула:
— И вернуть сюда, если получится.
Томас едва заметно улыбнулся:
— Или хотя бы услышать.
Глава 29. На другой стороне
Комната, в которой им предстояло снова приблизиться к границе, уже не выглядела чужой, но и своей она не стала. В ней чувствовалась странная усталость, как будто воздух, стены и даже мебель запомнили то напряжение, которое пережили накануне, и теперь не спешили отпускать его окончательно. Свет свечей был мягче, чем в прошлый раз, но не теплее — он словно колебался, не решаясь полностью принадлежать этому миру.
Дженни не суетилась. В ее движениях не было ни поспешности, ни показной серьезности — только тихая сосредоточенность, с которой человек делает привычное дело, от которого, однако, слишком многое зависит. Она поправила свечи, провела рукой по столу, проверяя не чистоту, а ощущение, словно искала правильное место для того, что должно было произойти.
Констанс стояла рядом, скрестив руки на груди, но не потому что ей было холодно, а потому что так было легче удержать себя в равновесии. Она не смотрела ни на свечи, ни на стол — взгляд ее был устремлен куда-то сквозь комнату, словно она уже пыталась увидеть то, что скрывалось за ее пределами.
Стэнхоуп находился чуть в стороне. Он не вмешивался, не задавал вопросов — впервые за все время его присутствие было почти незаметным. Но в этой незаметности ощущалась напряженность: он следил за каждым движением, за каждым вдохом, словно пытался уловить тот момент, когда все снова начнет рушиться.
Томас стоял напротив Констанс.
Он казался более четким, чем обычно, как будто решение, которое он принял, придало ему форму, которой раньше не было. И все же в нем оставалась странная прозрачность, едва заметная, но ощутимая — как у отражения, которое можно увидеть, но нельзя коснуться.
— Ты знаешь, что делать, — сказал он тихо.
Это не был вопрос.
Констанс медленно кивнула:
— Я попробую.
Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке на мгновение мелькнуло что-то прежнее — легкое, почти живое:
— Ты всегда говоришь так, когда делаешь невозможное.
Она не ответила.
Дженни подняла голову.
— Когда ты пойдешь, — сказала она, обращаясь к Томасу, — не задерживайся там дольше, чем нужно. Там нет времени в привычном смысле, но есть… границы.
— Я чувствовал, — ответил он. — В прошлый раз.
Она кивнула:
— Тогда ты знаешь, как это выглядит.
— Я знаю, как это ощущается, — поправил он. Он перевел взгляд на Констанс. — Не пытайся удержать меня.
Она сжала пальцы:
— Я не собиралась.
— Хорошо, — сказал он.
И сделал шаг назад, а затем еще один.
Его фигура не растворилась, не исчезла в тумане или тени — она словно стала менее плотной, менее определенной, как будто сам воздух начал проходить сквозь него. И в следующий момент его просто не стало.
Комната сразу отреагировала.
Холод усилился, но не резким порывом, а медленным, нарастающим ощущением, словно граница, которую Дженни удерживала, начала приоткрываться. Свечи вспыхнули ярче, их пламя вытянулось вверх, как если бы воздух вокруг стал тяжелее.
Дженни глубоко вдохнула и закрыла глаза.
Ее плечи напряглись, пальцы чуть сжались, и Констанс почувствовала — не увидела, а именно почувствовала — как пространство вокруг них меняется. Не расширяется и не сжимается, а словно становится глубже, как будто за стенами, за полом, за воздухом появляется еще один слой.
— Сейчас, — тихо сказала Дженни.
Констанс закрыла глаза.
И позволила себе услышать.
Сначала пришел звук.
Не что-то узнаваемое и конкретное, а множество, сплетенных в хаотичный, беспорядочный поток, в котором невозможно было выделить отдельные слова. Голоса накладывались друг на друга, пересекались, исчезали и возвращались, как если бы каждый из них пытался быть услышанным одновременно.
Они не были враждебными,
