математика: Оля отдала Тане последнюю карту, Таня покрыла ее и скинула Женьку свою последнюю.
– Ну блин, – бухнул он карточный веер на диван. И это был звук поражения.
А затем в распахнутое окошко ворвался другой звук. Задорный смех и крики.
Визжала Катя, хохотала Лариса. В следующие мгновения верещала Лариса: «Холодно! Холодно!» А Катька хихикала. Наконец, все слилось в один общий переливчатый смех, и вторила ему какая-то булькающая дробная трель.
Вмиг двор стал куда живее зала. И будто бы даже тот тяжелый, густой жар, что стоял у самых окон, развеялся прохладой, задвигался, завихрился. Сашка довольно улыбался с подоконника:
– Ха-ха, классно!
Женек слез с дивана и подошел к другому окошку. Со второй попытки запрыгнул животом на подоконник и выглянул. Но во дворе оказалось пусто. Только в воздухе витал узнаваемый аромат – запах дождя. И последние капельки ныряли еще в ведра и чан у колодца. Женька задрал голову – ни облачка в лазурной вышине.
Кухня взорвалась смехом, а затем в зал вбежали пропавшие сестры. Промокшие, растрепанные и счастливые. Их однотонные футболки – бежевая у Ларисы и голубая у Кати – стали теперь в горошек, беспорядочный, с раздавленными в кляксы горошинками. Безумные прически сочетали пышные, воздушные локоны с поникшими, слипшимися, словно тающими прядками. Улыбки и лица в каплях придуманной росы отдавали прохладой.
Катька по-собачьи замотала головой. Мелкие брызги заморосили на секунду, атакуя Олю с Таней.
– Наигрались? – Оля отстранилась, улыбаясь и отмахиваясь.
– Проказницы! – пожурила Таня и стала вытирать доставшиеся ей капельки.
– Еще как! Охладились, взбодрились, – Катя поскакала по залу.
– Даже спать расхотелось, – поделилась Лариса. И пальцами встряхнула прическу. Немного дождя вновь обрушилось вокруг.
– Ну что, дурачок или дурочка? – спросила она, собирая оставленные в беспорядке карты.
– Женек – дурачок, – пропела Таня и глянула на братика.
– Поду-у-умаешь, – растянул Женька, играя в безразличие. Отошел от окна и шлепнулся в кресло.
– Маму не видела? – поинтересовалась Оля. Развалилась, опершись на стену, и вытянула ноги.
– Не-а, – замотала головой Катя. Она щипала футболку, чтобы та подсохла.
– Где они ходят теперь? – заворчала Олька. – Я настраивалась справиться до вечера, сейчас уже час. И вообще не охота теперь куда-то выходить.
Лариса с Таней понимающе закивали. И Женя понял про вечер – снова думают с пацанами прогуляться. Он и сам не знал, чему радоваться, а чему печалиться. Не пойдут сегодня ворошить – хорошо. Казалось бы. Но сегодня как раз нет новых матчей, он бы ничего не пропустил. А завтра – четвертьфиналы. Не может же пронести и сегодня, и завтра, и послезавтра. Сено-то, в самом деле, никуда не денется.
– Прямо какое-то воскресенье сегодня, действительно, – согласилась Таня. – Чем дальше, настроение выходное.
Она зевнула. На счет пять зевнула и Оля. У Ларисы рухнул карточный домик.
– Чего зеваем, тетеньки? – прогремела Катя. – Ну-ка, марш на водные процедуры!
– Отстаньте, Катерина, со своими глупостями, чес-слово, – отмахнулась Оля. – Мы в печали.
Воцарилось молчание.
И в какой-то момент в этом безмолвии тихо зашептала земля, и бетонная дорожка, и крыша бани. А затем раздался Сашин возглас:
– Смотрите! – удивленный и испуганный.
Женя подпрыгнул в кресле и обернулся к окну. Подбежала Катя. Лариса подняла голову от карт.
– Дождь? – не мог разобрать Женька.
– Это дождь! Ха-ха! Дождь! – заголосила Катя. И вытянула руку во двор.
Сзади подошла Лариса:
– Серьезно? – она глядела в небо.
На сером бетоне дорожки под окном высыпали одна за одной то тут, то там темные точки. Та же напасть случилась и с красновато-оранжевой жестяной крышей бани. Только точечки там шипели, как на сковородке, и вмиг бледнели, затем исчезали. Но испарялась одна – рождалась новая.
А вот найти капли в воздухе, в полете, Женя не мог. Смотрел вверх и гадал – откуда они берутся, да и есть ли вообще. Тут в Катину ладошку ударила капля. Потом другая, третья.
– Вот, гляди, видишь? – Она показала расцелованную дождем руку Жене. Показала Ларисе. – Вот так вот! Дождь пришел, Ларис!
Помахала кистью перед лицом Тани, брызнула с пальцев в Олю. Их взгляды тоже были прикованы к окну.
Темные точки, вспыхивая уже по несколько за раз, объединялись и побеждали иссохшую серость. Даже раскаленная крыша не успела расправиться с каждой. Ведра и чан у колодца жадно и шумно глотали и напивались. И это была целая музыка. А солнце сияло, бессильное или подслеповатое.
И когда у окон столпилась вся компания, когда и Оля, и Таня выглянули в невозможный, казалось, двор, все вдруг закончилось. Смолкло, пропало.
Они замерли, выжидая. Вскинув головы к небу.
Целую минуту ничего не происходило. Женя проверил дорожку. И на мгновение решил, что время пошло вспять: точка – клякса на глазах исчезла. Бесследно. Моргнул – не досчитался еще одной. На ее месте – бледно-серая шершавость. Словно вернулась назад капля, в небо. Оно забирало их, будто передумало. Точно не хватило ему лишь Катиной веры и задора Ларисы.
– Почему бы и нет, – это Оля восстановила ход времени.
Все обернулись к ней.
– Если работает, – добавила она, а затем Кате: – Показывай.
Та расплылась в улыбке:
– Бежим к колодцу. И кто кого забрызгает!
Схватила сестру за руку и потянула.
– Ну смотри! – Оля потрепала ее по макушке.
– Оля? – позвала Таня с некоторым замешательством.
Она обернулась, заулыбалась, загораясь затеей. И, пожав плечами, шагнула в кухню за Катькой.
– Ну пошли, Танечка, давай. – А это уже Лариса утянула за собой сестру. – Не будь тетенькой.
– Господи, Ларкина, я тебе голову-то намочалю! – проворчала Таня. Лариса хохотнула.
Но раньше, чем они пересекли порог кухни, в нее проскочили Женек с Сашкой. Их-то уговаривать не требовалось. Еще бы – они бегут вызывать дождь!
Перепрыгнули кухню, распахнули толстушку дверь, пролетели сени – и на крыльцо. Странно радоваться дождю в разгар лета, но сейчас Женя дико желал, чтобы он хлынул. И не потому даже, что тогда не быть этой скуке в поле да под солнцем. Просто невероятно классно, если дождь – твой.
Наперегонки под первые Олины визги они натянули кроссовки. Под неудержимый Катин смех – рванули с крыльца. Саша с одной, Женек с другой стороны. Ступил на бетонную дорожку. И застыл.
Смех прошел мимо. А затем и вовсе отлетел – далекий и неожиданно горький. Конечно, они могут смеяться! Его же улыбка тихо обвисла, утянулась. Ноги сами вернулись на ступеньки крыльца. Ладони взмокли.
– Ты чего? – глухо прозвучал Саша. Словно эхом и отовсюду сразу. Но тут же вернулись дикий смех, крики и сестринские взаимные обещания мести.
– Я? – произнес Женька, не отрывая взгляда от
