делал вид, что между ними ничего не произошло, но вел себя так показушно-равнодушно, что и слепой бы понял: здесь что-то не так. А еще ходил проверять бойцов через каждые полчаса, что уже точно являлось перебором, тем более что Спешилову этого и не полагалось делать. Красноармейцы сейчас не в подчинении РККА, а в ведении ВЧК, и окажись на моем месте кто-то другой, мог бы случиться скандал.
Воспользовавшись очередной отлучкой комиссара, спросил у Нюси:
— Анна Егоровна, а что ваш жених-водолаз делает в Мурманске?
— Жених? Чей жених? — не сразу поняла девушка, а когда до нее дошло, засмеялась: — Товарищ комиссар вам уже рассказал?
— Ну, Анна Егоровна, мы с комиссаром Спешиловым друзья старые, закадычные. Вы не сердитесь, что он мне такие подробности описывает. Но я в ваши дела не лезу, мне другое интересно. Думаю, может я что-нибудь упустил? Не должно водолазов в Мурманске быть. Все наши специалисты сейчас уголь достают. Вы уж меня простите, но это моя работа, о таких вещах знать.
— Ой, Владимир Иванович, — с легкой досадой отозвалась Нюся. — О вас-то я не подумала. Ляпнула, что в голову пришло. Нет у меня никакого жениха. А водолазом там мой отец служил, но это было, когда еще не Мурманском называли, а Романовым-на-Мурмане. Он тогда причал строил, чтобы английские корабли причаливали, а теперь уже сам под воду не погружается, других учит.
— Ясно, — кивнул я. — Не понравился вам Виктор, потому про жениха и придумали.
— Почему сразу не понравился? — возмутилась Нюся. — Может, вовсе даже и понравился, только подружке мешать не хочу.
— Ну это вы зря, Анна Егоровна, — покачал я головой. — Впрочем, дело ваше.
Вот уж чего-чего, а в личные дела встревать не буду.
— Владимир Иванович, а почему вы меня все время Анной Егоровной называете?
— А что не так? Как вас называть надо? — удивился я.
— Я понимаю, вы начальник, и Нюсей меня не станете звать, но можно хотя бы Аней. А не то как услышу — Анна Егоровна, так сразу себя старухой чувствую лет на тридцать. — Кажется, я не просто заржал, а захрюкал от смеха, но девушка поняла меня немного не так. — Владимир Иванович, я вас не хотела обидеть! Для мужчины тридцать — самый расцвет.
Забавно, а ведь я знал, что девушке восемнадцать лет, а она меня принимает за тридцатилетнего. Но говорить, что старше ее всего на три года, не стану. Зато как бы невзначай поинтересовался:
— А что за подружка у вас Анна Егоровна... — начал я, но спохватился: — Аня, так что за подружка?
— Танька, Татьяна, то есть. Товарищ комиссар у них на квартире стоит, так она на него глаз сразу и положила. Но товарищ Спешилов на нее даже не смотрит. Может, Таня ему на лицо не нравится, хотя девушка очень красивая, ей все ухажеры о том говорили. Раньше, когда Танькин отец банком управлял, женихов у нее было много, а потом он в Германию уехал, а семью в Архангельске оставил, все кавалеры поразбежались. Или то, что у Танька с детства хромая? Так что такого? Вы-то сами как думаете, отчего товарищу комиссару Танька не нравится?
Я повел плечами и дипломатично сказал:
— Так надо не меня спрашивать, а Виктора. Я же эту Татьяну ни разу не видел. Хотите, давайте спросим — отчего это вам дочка квартирных хозяев не нравится? Спросить или сами спросите?
— Да вы что, Владимир Иванович! — испугалась Нюся. — Пусть сами разбираются.
— Вот и я про то. Сами разберутся. У Виктора глаза есть, у Татьяны язык.
От продолжения разговора из забавного перерастающего в тягостный для обоих нас спасло появление комиссара, заявившего, что художник пришел в себя и готов трудиться на благо Советской власти.
Трофим Веревкин сразу же заявил, что для творений настоящего живописца ватман не подойдет, и ему непременно подавай холст, а на мои увещевания, что нам нужны не произведения искусства, а наглядная агитация, отвечал презрительным мычанием.
Был бы я умным человеком, то просто плюнул бы на художественное оформление доклада, а на ближайшей остановке, пока паровоз запасается водой, отвел бы в сторону живописца и вынес ему приговор во внесудебном порядке, но мне, что называется, «попала вожжа под хвост». Вот захотелось снабдить сухой доклад зрительным рядом и точка.
— Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, будет тебе холст, но не сделаешь, сам тебя расстреляю! — в горячке пообещал я и приказал сделать остановку у ближайшего полустанка.
Мы «тормознули» на небольшом разъезде, изрядно перепугав дежурного железнодорожника. Еще бы ему не напугаться, если останавливается бронепоезд, а из него выскакивают взъерошенные люди и требуют срочно отыскать холст. А ведь могли бы и пальнуть в сторону ближайшей деревни...
О том, как добывали холст, можно написать целую главу, но опуская подробности, скажу лишь, что мы нашли искомое, я даже отдал изумленной крестьянке за десять локтей неотбеленного холста все деньги, обнаружившиеся и в моих карманах, и в карманах Спешилова. Не знаю, переплатил или напротив, дал мало, но, похоже, крестьянка осталась довольна. Еще догадался захватить пару досок, вспомнив, что для картины понадобится подрамник.
— Работай, — приказал я художнику, отдавая тому покупки.
— А что делать-то? — растерянно спросил Веревкин, перебирая холсты и взвешивая на руке доски.
— Ты что, издеваешься? — начал я наливаться начальственным гневом. — Подрамник для начала изладишь. Доски тебе расщеплять бойцы помогут, холст
