дров кинем. А маляра этого сейчас из поезда вышвырнем, и картины, — вздохнул Виктор.
— А картины-то за что? — всполошился Веревкин.
— Значит так, — принял я решение. — Виктор, позови начальника охраны. Художника под арест, пусть сидит в купе, охрану приставить, чтобы за водкой не убежал. Когда в Архангельск вернемся, подумаю, что с ним делать.
Вот, ну не зараза ли есть? Но гений. А что взять с гения?
Мелькнула мысль, что по возвращению в Архангельск следует запереть Веревкина в каком-нибудь сарае, а лучше — в монастырской келье на Соловках, дать ему холсты, краски, и пусть малюет картины. Скопится немного, тогда художника следует расстрелять, а картины продать на международном аукционе. Не сразу, разумеется, а чуть погодя, чтобы и биография Тимофея Веревкина, павшего от рук сатрапов, стала известна в цивилизованном мире, и картины взлетят в стоимости. Глядишь, и я вместе с Веревкиным войду в историю, зато от выручки можно будет купить что-то полезное. Интересно, на ледокол хватит? Нет, не хватит. А вот на дизельную электростанцию для городской больницы — точно хватит.
Но от идеи выступить с презентацией я все-таки не отказался. Ватман есть, тушь и перья тоже, есть персонал — Анна Егоровна и комиссар Спешилов. Командир взвода Ануфриев отыскал красноармейца, знакомого с каллиграфией, и работа, как говорится, завертелась. К тому времени, когда бронепоезд подходил к Москве, у нас уже образовался десяток приличных плакатов. Сделали бы и больше, но закончился ватман.
Глава 13. Заседание коллегии
В Москву мы прибыли тринадцатого мая. Прибытие бронепоезда если кого-то и удивило, то не железнодорожников, быстренько загнавших нас на запасные пути. А транспортные чекисты, проверив и мой мандат, и документы всех находящихся в поезде, включая нашего арестанта, убедились, что перед ними действительно начальник Архангельского ЧК, а на поезде нет орудий, быстренько протянули к штабному вагону провод и даже установили телефонный аппарат. Сервис, однако!
Чем хорошо иметь при себе бронепоезд, так это то, что не нужно думать ни о ночлеге, ни о гостинице. А не то пришлось бы ломать голову — где размещать личный состав, куда мне девать помощников, как быть с Нюсей? Даже с комиссаром были бы проблемы, потому что совещание политработников начиналось только двадцатого числа, и где бы он болтался неделю без денег, если бы не я?
Приказав Ануфриеву отпускать народ в увольнение в город не всех сразу, а партиями, и что мы здесь пробудем не меньше трех суток
Посему, первое, что я сделал — позвонил на Лубянку и доложил дежурному о прибытии в Москву особоуполномоченного ВЧК, а уже потом сообщил в канцелярию Совнаркома.
Дежурный сообщение принял, сказал, что немедленно доложит ответственному от руководства, положил трубку, а в канцелярии СНК товарищ, представившийся Горбуновым, сообщил, что мой отчет заслушают пятнадцатого в семь часов вечера, и мне дадут двадцать пять минут на отчет, и двадцать на вопросы и ответы.
Только я положил трубку, принявшись обдумывать, чем мне сейчас заняться, как зазвонил телефон.
— Аксенов, — автоматически представился я.
— Аксенов? — пророкотал незнакомый голос. — Это хорошо, что Аксенов. А это тебя Ксенофонтов побеспокоил, знаешь такого?
— Так точно, товарищ Ксенофонтов, — сказал я.
— Вот и хорошо, что знаешь. Я за тобой машину послал, жди.
Про Ксенофонтова — заместителя Феликса Эдмундовича, я только слышал. Но начало разговора мне не понравилось. Еще со времен средней школы и армии я не люблю, если ко мне обращаются на «ты» и по фамилии, но приходилось терпеть.
Пока ждал машину, успел слегка поругаться с комиссаром. Виктор, видите ли, принялся возмущаться, что я потратил на никчемный холст не только свои, но и его деньги.
— Виктор, а тебе деньги-то зачем? — поинтересовался я.
— Ну, это самое, — засмущался комиссар. — Аньку в синематограф сводить, еще чего-нибудь. У нас сколько всего было? Тысяч тридцать, не меньше?
Я не уверен, хватило бы у Спешилова денег, чтобы сводить Анну в кино, да и показывают ли нынче фильмы в Москве, но товарища надо выручать, тем более что с девушкой у него стало что-то налаживаться.
— Ладно, товарищ бригадный комиссар, — сжалился я. — Поеду к начальству, а потом в кассу загляну — мне еще деньги за прошлый год задолжали. Обещать ничего не стану, но если дадут, все тебе отдам.
Мне действительно «замылили» жалованье с декабря по февраль, когда я был просто оперативным сотрудником, а возобновили выплаты лишь в марте, уже как начальнику губчека. Надо узнать, а по другим должностям мне что-то положено? Скорее всего, кукиш с маслом. Впрочем, даже если и получу какие-то деньги, их Витьке не хватит даже на пирожок для его дамы сердца.
— Так ты когда вернешься? Вечером, а то и ночью. И что мне до этого делать?
— По Москве погуляете, — хмыкнул я. — И девушку выгуляешь, и бесплатно.
Пока разговаривал, подъехала машина, а минут через двадцать я уже был на Лубянке в кабинете товарища Ксенофонтова.
Ксенофонтова я знал только по имени и фамилии. Тем более фотографий его не помнил, да особо и не интересовался. А так, лысый товарищ, выглядевший лет на пятьдесят, но, возможно, что он моложе, а возраста добавляли лысина и нездоровый цвет лица. Язвенник, что ли?
— Садись Аксенов, — кивнул Ксенофонтов на стул. — Ты в Москву надолго собрался?
