нас коллегия. Это и хорошо, что ты приехал, не придется специально из Архангельска вызывать. Значит, в десять начало, а ты явишься... скажем, в одиннадцать тридцать. Имей в виду — у членов коллегии вопросов к тебе накопилось много и жалоб тоже.
— Жалоб? — удивился я. — А что за жалобы, Иван Ксенофонтович?
— Вот завтра все и узнаешь. К завтрашнему дню приготовь краткий отчет о своей деятельности и все прочее.
Я вышел из кабинета в расстроенных чувствах. Зашел в отдел кадров, расписался в получении своих реликвий: медали, солдатской книжки, а также наград — именных часов и ордена Красного Знамени. Еще забрал партбилет. Я же в Архангельске из-за отсутствия партийных документов так и не встал на учет, хотя сам являюсь членом губкома. М-да, чудеса, да и только.
Машины, разумеется, на обратную дорогу мне никто не дал, пришлось тащиться пешком до Ярославского вокзала, благо что после архангельских дорог полчаса показались прогулкой. Пока шел, тихонечко матерился. И впрямь, ну кто же так делает? Хоть бы предупредили заранее. К коллегии же готовиться нужно. Из той жизни помню, что заседание коллегии — суперважное и ответственное дело, а если кого-то из провинциальных начальников вызывают на нее с отчетом, да еще по поводу жалоб и накопившихся вопросов — погоны летят с плеч, как шальные галки. А в двадцатом году у меня не погоны слетят, а голова. Погон, конечно, тоже жалко, да и нет их тут еще, а голова всего одна. Впрочем, коллегия завтра, а заседание Малого Совнаркома — послезавтра.
Мне даже стало немного веселее. Прямо завтра точно не расстреляют, а там видно будет.
Мой бронепоезд никуда не делся, так себе и стоял на запасном пути (хм, прямо как в песне), солдаты не дезертировали, пьяных песен не пели, Спешилов и Анна тоже оказались на месте.
— Вот, — гордо сказал я, вытряхивая деньги на стол. — Забирайте и уматывайте.
— Володь, а ты чего такой грустный? — забеспокоился Виктор.
— На коллегии выступать, а никто не предупредил, — пожаловался я.
— Ну так и нас так же, — повеселел комиссар. — Как всегда — срок исполнения приказания прошел вчера! Ничё, выступишь.
Эх, Витька, мне бы твою жизнерадостность. А чего я переживаю раньше времени? Щас быстренько отчет состряпаю, Анна потом отпечатает, а можно даже и от руки написать — я в Москву отчеты каждый месяц шлю, подождут. И впрямь, выступлю. Надо только выглядеть солиднее.
— Вить, подожди немного, не убегай, — попросил я комиссара. — Орден помоги прикрутить. Скажи, дырку на каком расстоянии колоть? Глянь.
Я вытащил коробочку, достал еще ни разу не надеванный орден. Жаль, нет зеркала, не посмотреться.
— Наконец-то! — обрадовался Виктор моему ордену, словно собственному. — Сегодня вручили?
— А я разве не хвастал? — удивился я. — Вручили уже давно, в декабре, только носить не разрешили.
— Ну ни х... себе, — выругался комиссар, потом смутился, вспомнив, что рядом девушка. — Ань, извини, но твой начальник порядочная скотина. Орден еще осенью получил, а до сих пор не похвастал.
— Вить, а я думал, что говорил, — растерянно сказал я. — А может, не тебе говорил, а Серафиму? Не ругайся, лучше дырку помоги проколоть.
Утром следующего дня я сидел в приемной зала заседаний, где проходили коллегии, не в одиннадцать тридцать, как приказано, а в половине одиннадцатого. Кто знает этих товарищей из коллегии? Может, раньше дела закончат, а может позже. Но лучше посидеть лишний час.
И оказался прав. Ровно в одиннадцать дверь кабинета открылась, и оттуда выглянул Артузов. А что, Артур уже член коллегии ВЧК?
— О, Владимир, богатым будешь! — поприветствовал меня Артузов. — А мы первый вопрос уже обсудили, думаем — может товарищ Аксенов уже пришел?
Артузов затворил за собой дверь, осмотрел меня с головы до ног, кивнул: — С орденом совсем отлично смотришься. Только бороду зачем отпустил?
— С бородой посолиднее выгляжу.
— Глупости, — махнул рукой Артур. Потом, сбавив голос до шепота, спросил: — Ты Бухарину когда успел на хвост наступить?
— Бухарину? На хвост? — удивился я. — Да я его и видел-то один раз в жизни, может два.
— Эх, я только утром с фронта приехал, ничего толком не узнал. Ладно, пойдем. Жаль, Феликса Эдмундовича нет, но ничего, мы с Кедровым тебя сожрать не дадим.
Коллегия ВЧК — семь человек, но кроме Артузова я знал лишь Кедрова, Ксенофонтова и самого Бухарина. Еще трое совершенно мне не знакомы. Кто они — чекисты или члены ЦК, вроде Бухарина, непонятно.
— Вот это и есть товарищ Аксенов, начальник губчека Архангельской губернии, — представил меня Ксенофонтов. — Пожалуйста, товарищ начальник губчека. У тебя десять минут, все по сути.
Набрав полную грудь воздуха и почти не заглядывая в шпаргалку, я начал доклад.
— Первая задача, стоявшая перед губчека — остановить самочинные расправы, — сообщил я. — В первые дни, когда Северный фронт лопнул и стал откатываться к Белому морю, солдаты белой армии либо сдавались в плен и приводили с собой арестованных офицеров, либо разбегались по домам, убивая собственных командиров. Тоже самое в городах — либо самочинно арестовывали офицеров, чиновников, либо их убивали. В некоторых подразделениях доходило до того, что военнослужащие бросали жребий — кто сегодня пойдет в расстрельную команду. После создания губчека всех, кто занимался самосудом, мы арестовывали и, как следствие, число самосудов резко сократилось, хотя и не сошло на
