— Не, не понял, извиняй, слушай. Ты к чему? А?
Ирка еще жестче впечатала мякнувшего под руками, словно сползающего по стенке хозяина мастерской.
— Мне алкоголик нахрен не нужен. В моей деревне алкоголиков не будет. Убью. Или ты — автомеханик и кузнец — тогда почет тебе с уважением — либо свиньям в радость. И не пытайся финтить. Я на папашке с мамашкой все трюки алконавтские изучила, не пропаришь. Увижу тебя пьяным — пристрелю. Честно.
Валентин почувствовал спинным хребтом — не врет. Пристрелит.
— Я — твоя торпеда. Считай, что подшился и закодировался. Выпил — помер.
Ирина еще раз долбанула мужичка об стенку.
— Дошло? Угонишь машину — найду по следам. Все ясно? Канистры есть?
— Не, все забрали.
— Ладно, тогда поехали обратно.
В машине очумевший от происшедшего Валентин неожиданно сам для себя спросил:
— А с квартирой то с папашкиной что потом было?
— С квартирой? Когда я все за полгода отремонтировала, оказалось, что папашка по завещанию оставил ее какому-то Бардадыму Будубаевичу. Близкие друзья они, оказывается, были, кто б мог подумать.
— А ты?
— Что я… предупредили золотозубые, чтоб и думать забыла. По документам — хрен проймешь, вроде папашкина подпись. А у них все схвачено и куплено — и у ментов и в суде… Отчего папашка умер — тоже так и не известно… По причине далеко зашедших гнилостных изменений тканей…
Ирка вздохнула и вспомнила все это дикое время, когда от нее на улице шарахались — запах мертвого отца не смывался и не выветривался… А уж в помещениях…
— Так что Валентин — не взыщи. Водка для тебя — амба. По печенке тебе стукнуть, или так обойдемся? — Ирка подпустила в голос задушевности. Вроде — получилось.
Хозяин мастерской предпочел обойтись без стука в печень. И пока сливал из бака УАЗа бензин в канистры и затаскивал их в погреб "замка" — сопел и думал.
***
Очень не ко времени начинает крутить живот. Вот только этого не хватало. Неужели все так плохо, что у меня наконец начинаются, как говаривала старшая медсестра отделения желудочно — кишечных инфекций " месячные монструации"?
Оживает рация раненого в бедро. Голос Ремера интересуется — телимся мы или уже отелились? В ответ злобный Ильяс выдает длинную невнятную речугу и кивает мне на рацию. Вскорости обмотанный дымящейся курткой и еще какими — то мокрыми тряпками капитан скатывается большим комом вниз, о чем мы слышим заранее — по дороге он чем-то пересчитывает прутья перил.
Ну вот, все живые в сборе. Негусто осталось.
Капитан тут же забирает себе с раненого автомат, находит еще пару рожков у того в разгрузке — и не то, чтобы веселеет, а как-то оживает. Сбрасывает с себя парящее тряпье — шторы вроде из чьей-то квартиры.
— Ты и ты — снимаете дверь с петель, организуете вытаскивание раненого, мы с вашим разговорчивым другом прикроем. Патроны у тебя еще есть? — он поворачивается к Ильясу.
Ильяс отвечает своим хуххахуехаханьем.
— Мовчан что? — смотрит на меня Ремер.
— Умер. Оставили в ванне.
Хорошо, что створка двери из подъезда узкая и легкая — не носилки, но все же вполне годится. Приматываем раненого теми самыми шторами, что Ремер на себя намотал для проскакивания по задымленной раскаленной лестнице — в пожаре ведь чем выше, тем жарче и находится на лестнице, когда внизу горит — самоубийство. Вот он и выбил дверь в ближайшую квартиру, переждал, разжился там тряпьем, намочил и тем спасся.
— Большая часть беспокойников еще на нашу машину горящую любуются. Но она уже догорает, так что надо отсюда уносить ноги.
— Куда?
— Выполняй приказы — отвечает мне Ремер.
— Ага. Что-то сегодня твои приказы не в тему. Да и подчиненных у тебя, капитан, не осталось. Ильяс — что делать будем? — раскомандовался блин тут, нафиг, нафиг.
Ну, собственно оно все равно так и вышло, как Ремер бы и сказал — они с Ильясом прикрывают, мы с Тимуром тащим импровизированные носилки. Кто как — а я не удивлен вовсе. Когда идем мимо воткнувшегося в фонарный столб нашего автобусика, Ильяс начинает возбужденно квохтать.
— А ведь действительно, двери-то закрыты — удивляется капитан.
Не понимаю, к чему это. Конструкция с раненым неудобна, раненый тяжелый и тяжелеет с каждой минутой, а мы что-то тормозим.
Потом до меня доходит — мы выскочили из автобуса в открытые двери, Ильяс же и открыл — остался в автобусе труп водителя, выжить ему там было никак не возможно — но сейчас двери закрыты. Значит кто-то их закрыл. Логично.
— А уехать на этой чертопхайке мы не можем? — с неприкрытой надеждой спрашивает наш салобон.
— Куда? Он же въехал от души, не получится, колесико то вон каким ебуком вывернулось — мрачно отвечает капитан, и мы дергаем дальше, стараясь обходить к счастью очень редких тут мертвяков. Вот у буханки их — точно толпа. За нами увязывается пара дохляков, но идут они с такой же скоростью, как и мы, так что пока охранители воздерживаются от пальбы.
Руки от неудобной ноши устают куда быстрее, чем от нормальных носилок. Все внимание уходит на то, чтоб не запнуться — а двор захламлен капитально, чего только не валяется, вплоть до мебели. И хорошо бы, чтоб тот стенолаз, которого уже пристрелили, оказался единственным морфом в этом районе. Черт, чуть не упал, зацепившись за раскрытый чемодан с вывалившимся оттуда шматьем. Сзади возмущенно бухтит Тимур.
Ага. Мы уже у подъезда. Парочка прикрывающих проскальзывает вовнутрь, тут же хлопают выстрелы из ПБ — нифига он не бесшумный, он просто гораздо тише, а лязгает достаточно громко. К нам идут несколько зомби стоявших неподалеку, трое вроде всего.
Нет, четверо, один вон у стенки полулежал, а сейчас начал подниматься. Все, пора в домик.
Дверь в подъезд закрываю с несказанным облегчением.
Квартира на третьем этаже — хозяева тут были, но мы их оттащили на лестницу — пожилая пара, пенсионеры видно.
Раненого уже привычно размещаем в санузле. Почему-то это помещение кажется самым безопасным. Места остается еще для одного человека — и остается молодой. По-моему он здорово опасается, что мы его там и оставим, а сами улепетнем — но заботливость Ремера по отношению к последнему из его группы и наставительное хахеахуание Ильяса, пытающегося втолковать салабону, что надо делать — немного успокаивают нашего новичка.
Я заглядываю в комнату и чуть не хряпаюсь башкой об пол — какая-то круглая фигня раскатилась под башмаком, чудом не убился. Оказывается — на полу рассыпано два десятка стеариновых свечей. Вот это — замечательно, очень к месту. Во всяком случае — мне так кажется, работать с раненым при освещении десятком свечек — куда как приятнее. Да и пришедший в себя раненый отмечает это. А я отмечаю, что перешел парень из первой стадии шока в торпидную.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
