Сложней было найти подходящих ораторов. Для того чтобы выступать в салоне Клотильды, требовались безупречная репутация и ярко выраженное национальное самосознание.
Имя полковника фон Тюнена уже давно стояло в списке ораторов. Он собирался говорить о сражении под Верденом, в котором был тяжело ранен: «Герои форта Дуомон» должна была называться его лекция.
XV
Росмайер, хозяин «Звезды», оказывается, был прав. Таубенхауз рассказал Фабиану, что гауляйтер решил переселиться в город. Его служебные помещения предполагалось устроить в епископском дворце, жить он намеревался в айнштетенском «замке».
И снова подъезжают к подъезду «Звезды» автомобили, и целую неделю в гостинице стоит шум и гам. Гауляйтер привез с собой из Мюнхена двух архитекторов, которым поручено наблюдение за перестройкой и отделкой епископского дворца.
«Замок» тоже приспосабливался для жительства гауляйтера.
После того как Румпф купил трактир «Золотистый карп», в Айнштеттене несколько месяцев все было тихо. Заброшенный домишко с высокой старинной крышей одиноко стоял близ дороги; окна без занавесок, с побитыми кое-где стеклами зияли черными дырами. Вид поистине жалкий! И вдруг явились садовники, превратившие сад перед домом в красивый цветник. Петух остался на месте, его только подправили, аккуратно подстригли, ежа сломали, но зато растрепанный шар превратили в ежа. Затем из города прибыли каменщики и мастеровые, старую вывеску над трактиром заново покрасили; высокая железная ограда отделяла теперь участок от проезжей дороги, и в газетах писали: «Сын, заработавший деньги за границей, чтя память родителей, приобретает трактир, некогда принадлежавший его отцу, и восстанавливает его в том виде, в каком он памятен ему с детства».
Следующей весной налетела целая стая каменщиков и плотников, которые еще до наступления лета успели воздвигнуть стены солидного жилого дома, обширные хозяйственные постройки и еще три небольшие виллы, предназначенные для каких-то особых целей.
Затея с охотничьим домиком, в который гауляйтер хотел превратить трактир «Золотистый карп», потерпела неудачу. С романтикой и идиллией было раз и навсегда покончено. Гауляйтер забыл, что прежде всего он слуга государства, которому секретари, адъютанты, слуги и охрана не дадут возможности готовить «у дымящегося очага охотничий завтрак».
Теперь не до чепухи!
Следующей весной Румпф прибыл собственной персоной с толпой гостей, в сопровождении целой колонны автомобилей, слуг и отряда охраны. Веселая жизнь началась.
Старый трактирчик, расположенный вдали от дороги, обслуживал кучеров и шоферов. Румпф же со своими гостями только однажды посетил старый дом, чтобы осмотреть его, полюбоваться искусно сделанным петухом, которому приделали пышный хвост, и посмеяться над маленьким ежом с острой мордочкой.
Сам же он со своей свитой поселился в большом доме, который они называли «замком».
Как же выглядел этот «замок»?
Здешние жители много чего насмотрелись, но такого еще не видывали. Две величественные башни украшали это прочнейшее строение. Стены его были толстые, как в крепости, а окна сидели в глубоких нишах. Мюнхенский архитектор, строивший этот дом, сделал его таким удобным и роскошным, что каждый сразу хорошо чувствовал себя в нем. Приемные комнаты были расположены в первом этаже; две широкие, как во дворце, лестницы с массивными железными перилами вели во второй этаж, одна — на половину хозяина дома, вторая — в так называемый адъютантский флигель. В доме была еще одна особенность — подвал, отделанный не хуже других этажей. Там помещались кухня, кладовые и большие винные погреба, которых никто не видел, хотя они и могли считаться достопримечательностью. Потолки в доме были сводчатые, как в средневековых замках, и по толщине не уступали стенам. Стягивались они железными многотонными скобами.
— «Кто мудр — умей предвидеть», — говорил Румпф, хитро посмеиваясь.
Однажды прибыл целый железнодорожный состав с лошадьми, и конюшни заполнились великолепными чистокровными конями. Охота, верховые прогулки, пикники, концерты, празднества, парады и торжественные шествия сменяли друг друга, но не прошло и трех недель, как все это кончилось.
Машины укатили, охрана, адъютанты, секретари исчезли. Великолепные кони были снова размещены по вагонам, «двор» гауляйтера внезапно отбыл в Восточную Пруссию.
Айнштеттен и «замок» опять погрузились в тишину.
Каждый год гауляйтер приезжал на несколько недель в Айнштеттен; однажды он даже пробыл там два месяца, но исчезал он так же неожиданно, как и появлялся. На сей раз его пребывание, по-видимому, было рассчитано на более долгий срок, — может быть, на годы. Гауляйтер устроил себе служебное помещение в епископском дворце, обедал он либо в «Звезде», либо в «замке». Дворец, так же как и Айнштеттен, усиленно охранялся солдатами. В один прекрасный день, с целым табуном чистокровных коней, прибыл ротмистр Мен, до того управлявший конским заводом в Восточной Пруссии; вокруг все кишело офицерами и чиновниками; в одной из маленьких вилл было устроено специальное почтовое отделение. Приемы, пикники, обеды, ужины сменялись пирами, кутежами, оргиями. И так неделя за неделей. Иногда Румпф устраивал большие приемы в «Звезде». На один из этих приемов был приглашен и Фабиан.
Он чувствовал себя польщенным и воспринял это приглашение как знак того, что отныне он принадлежит к обществу, задающему тон в городе. Но Румпф почти не взглянул на него, и Фабиан был доволен тем, что он хоть крепко пожал ему руку. После обеда Фабиан распил бутылку вина с долговязым Фогельсбергером и низеньким чернявым графом Доссе, с которым они премило побеседовали о французской живописи. Фабиан никогда не предполагал, что у маленького графа такие познания в этой области.
На следующий день он просмотрел газеты, не забыли ли упомянуть о присутствии на приеме правительственного советника Фабиана. Нет, не забыли.
Но вдруг в Айнштеттене все изменилось. Гауляйтер молчал, он больше не шутил за столом, молча, нахмурившись, пил красное вино, и его темно-голубые глаза походили на стеклянные шарики. Он ежедневно вел телефонные переговоры с Мюнхеном и иногда даже скрежетал зубами. Вблизи него всем делалось как-то не по себе, и адъютанты старались не попадаться ему на глаза.
Внезапно среди ночи гауляйтер уехал в Мюнхен. Целую неделю он отсутствовал, не подавая о себе никаких вестей. Через три дня должен был праздноваться день его рождения, а о нем не было ни слуху ни духу. Румпф явился ночью, когда его никто не ждал, и его камердинер, бывший раньше слугой у саксонского короля, наутро вышел из спальни гауляйтера с сияющей физиономией. За завтраком Румпф был в прекрасном настроении.
— Мы здесь пробудем еще несколько месяцев, — сказал он. — А день моего рождения отпразднуем в «замке» в тесном кругу. — И благодушно добавил, что в этом году не собирается выписывать балет из Берлина или вообще затевать что-нибудь подобное, нет, на обратном пути его осенила блестящая, поистине блестящая идея.
Адъютанты выжидательно смотрели на него.
— Да, да, блестящая, — улыбаясь, повторил гауляйтер. — Ведь у вас, господа, у всех есть красивые невесты, не так ли? Кое-кого из них я уже знаю. Мне говорили, что вы, граф Доссе, помолвлены с премированной красавицей.
Граф Доссе, невидный, тщедушный, почти уродливый, покраснел до корней волос.
— Она действительно красавица и получила первый приз на конкурсе красоты в Вене, — отвечал он.
Гауляйтер оглядел всех присутствующих.
— Так вот, — сказал он, — всех этих невест мы пригласим на день моего рождения. И вашу красавицу тоже, граф Доссе.
Граф Доссе смущенно, заметил, что его невеста — актриса в Вене и вряд ли сможет приехать на праздник.
Гауляйтер, смеясь и поднимаясь из-за стола, прервал его, заявив:
— Ротмистр Мен все уладит.
Никогда еще гауляйтер не бывал в таком замечательном расположении духа.
XVI
В штабе гауляйтера царило большое волнение. Все шесть адъютантов были холостяками, кроме одного, который женился полгода назад, потому что его невеста родила ему ребенка.
Всегда веселый, ротмистр Мен, шатен с заносчивым лицом, прославленный наездник, сразу же разбил свою «штаб-квартиру», как он выразился, в курительной комнате. Он велел принести себе бутылку коньяку и принялся звонить по телефону, составлять телеграммы, выписывать всевозможные удостоверения. Две дамы должны были приехать с Запада, — две из Берлина и одна из Вены.
— Вы слышали, граф Доссе? — обратился он к чернявому адъютанту, который взволнованно ходил по комнате. — Больше всего он интересуется вашей премированной красавицей, «мадам Австрией»; значит, мы должны доставить ее сюда живой или мертвой.
