уехал так тихо, что я даже не проснулась. Двое ординаторов уволились, одного из анестезиологов попросили уйти по собственному желанию из-за профессиональной ошибки, едва не стоившей пациенту жизни. Нервы сдавали у многих.
Но и таких операций в нашей клинике еще не проводилось. Узнав, что у нас есть Князев, люди атаковали приемную главврача и звонками, и письмами, и лично. Розмух уже боялся показаться у себя в приемной, теряясь в кабинетах подчиненных.
Игоря умоляли остаться в штате и оперировать хотя бы несколько раз в месяц. Но он не давал ответа. И мне все казалось, что его ответ будет зависеть от моего собственного. Он ждал, что я надумаю по поводу работы. Ну или мне так казалось. Мы это не обсуждали.
А когда заканчивался рабочий день, начиналась ночь. И каждую я ждала в предвкушении и с замиранием того самого сердца, которое полагалось беречь.
Только Князев об этом забывал… Он пускал мое сердце вскачь по углям, заставлял ошалело биться о грудную клетку и сбиваться с ритма по несколько раз за ночь. Правда, утверждал, что как раз это все для меня полезно. Но мне казалось, что я не выдержу. Не выдержу его голода. А Князев будто голодал до меня по меньшей мере год. Не выдержу его уверенности в том, что я ему нужна. Не привыкну к его идеальности, потому что он во всем — мужчина мечты. У него не было недостатков. Кроме его же достоинств.
Постоянные ночевки у него имели неприятный побочный эффект. Я сталкивалась с тем, что мне вечно чего-то недостает, а Князев не видел проблемы в том, чтобы обеспечить меня необходимым в течение двадцати минут. И мои вещи — расческа, нижнее белье, косметика, зубная щетка — постепенно размножались путем деления.
Но Князев был ведущим хирургом не только в работе, но и в отношениях. Решал проблемы быстро, дерзко и зачастую оставлял им шанс лишь в виде незаметного шва, который вскоре рассосется.
— Переезжай, черт тебя подери, уже ко мне, — прошептал он утром в пятницу мне на ухо, когда я застыла в тихой истерике над содержимым своей сумки.
При этом голос его устало охрип, а тяжелый вздох вместо «пожалуйста» задавили возражения на корню. Игорю некогда было жить обычной жизнью. Он тратил на нее все свободное от операций время днем и половину ночи, превращая нашу спальню в обитель порока. Вспоминая наш секс утром, я не знала, куда спрятать глаза от собственного отражения в зеркале! Но ночью забывала об этом снова, стоило оказаться в его руках…
— Ян, тебе просто настолько повезло после всего дерьма в жизни, что ты не можешь прийти в себя от счастья, — философски заметила Маша утром в пятницу, когда я пожелала Игорю удачи на очередной операции и свинтила к подруге в терапевтический корпус.
— Блин, может, он болен чем-то? — флегматично помешивала я чай, растекаясь по кушетке в ее кабинете. — Мы занимаемся сексом каждый день по полночи.
— Прости, но ты иногда дурочка, Яна, — фыркнула подруга. — Он здоровый мужик просто. Ты таких еще не встречала, вот и не можешь отличить от доходяги.
— А ты встречала?
— Да-а-а, — мурлыкнула она, вытянув ноги на стол. — Секс три раза в день, по два оргазма за раз весь отпуск. Темперамент, Яна! Ну тебе разве плохо?
— Мне хорошо, — осторожно призналась я. — Но кажется, что ему очень сложно соответствовать. Маш, ну он слишком хорош! Должен быть подвох.
— Его главный «подвох» — работа. И этого подвоха за глаза. Поэтому он и голодный такой — тупо время не может найти, чтобы кого-то затащить в постель. Таскать кого-то в клиниках не вариант — нарвешься на очередную «Галину», на черта этот геморрой? А после работы сил нет с такой востребованностью. Поэтому он и просит тебя работать на него, иначе вы вообще перестанете видеться.
— У меня странное чувство, что у Князева где-то есть огромный шкаф с кучей скелетов, — понизила я голос.
— У любого хирурга он есть.
Про признание Игоря о том, что он виновен в смерти матери, я Маше не говорила. Не знаю почему, но это показалось мне тайной, хотя он и не просил держать это в секрете.
— Но вообще я тебя понимаю, — нехотя смягчилась Маша. — Когда мужик дает понять, что хочет отношений, это всегда тревожит. Когда это дает понять Князев — это гарантирует невроз. Ну, как у тебя сейчас. — Я укоризненно на нее посмотрела. — Ну что ты теряешь? — округлила она глаза. — Он же тебя не заставляет родить или взять квартиру в ипотеку?!
— Нет.
— Остальное поправимо.
— Я привязываюсь. Не умею легко расставаться.
— Хорошо, что он тебя не слышит, — скривилась Маша. — Князев думает, как с тобой жить, а ты думаешь, как будешь с ним расставаться. Предложи ему к родителям твоим съездить. Многое поймешь.
— Что?
— Поймешь, говорю, все. Насколько Князев готов идти с тобой до конца: терпеть твое нытье, стыковать ваши графики, убирать за тобой чашки с недопитым чаем…
— Я что, чашки разбрасываю? — смутилась я.
— Каждый раз! Заколебалась за тобой убирать! Звонит Розмух, и ты убегаешь, бросая все! — И подруга прыснула. — А что там с делом этой овцы?
— Игорь не говорит, — поднялась я и направилась с чашкой к раковине. — А меня бесит, что эта ординатор до сих пор работает у нас и путается у него под ногами. Ее бы гнать паршивой метлой, но, как я поняла, никаких резких движений делать сейчас нельзя, и она этим пользуется. — Я покусала губы, раздумывая, говорить Маше или нет, но все же решилась. — В первый день к Игорю приходил тип из прокуратуры.
— Ну это предсказуемо. Хотя очень шустро как-то…
— Маш, это был его родной брат.
— Серьезно? — выкатила она глаза.
— Ага. Борзый такой, нахальный. Они с Игорем не ладят.
Когда вспомнился взгляд этого Стаса, меня снова передернуло.
— Но не до такой же степени, — хмурилась Маша. — Обалдеть…
— Переживаю, что его брат может выжать что-то из этого случая такого, что Игорю причинит реальный вред. Вот же тварь эта Галя…
— Она последние дни в профессии работает, — мстительно постановила Маша. — Как только юристы Розмуха дадут
