— Сквозь землю, — поправил Леденев. — Будем постепенно разбираться во всем. Главное — не впадать в панику… Ты знаешь, откуда наши гости?
— Из Форт-Лодердейла.
— Нет, я не о пространстве. Из какого они времени, знаешь?
— Нет.
— Из сорок шестого года…
Юрий Алексеевич рассказал де ла Гарсиа о брауновском альманахе летчика.
— Может быть, это у него просто старый ежегодник? — неуверенно проговорил Хуан Мигуэл.
— Ты же сам капитан, и знаешь, что такого не может быть.
— Не может, — согласился капитан. — Тогда только одно…
— Что «одно»?
— С нами произошло то, что случается, наверное, порою с кораблями и самолетами в Бермудском треугольнике. Мы переместились в другое время…
— Но почему «мы»? — воскликнул Леденев. — Это янки перекинулись в наше время…
— А где Гавана? Где работа всех раций земли? А эти змеи?
— Да, — протянул Леденев. — Жутковато… Что думаешь делать?
— Ждать утра. Теперь я не уверен ни в чем. Может быть, нас переместило и в пространстве. И это не есть Куба, а острова Гавайи. И это вовсе не Атлантика…
— Но ты ведь определился по карте Кубы, по горе Матансас. И вышло, что мы там, где должны были быть.
— Это ничего не значит. Всегда ученые утверждали, что во времени двигаться не можно. А вот гринго проскочили за один полет на тридцать лет… Это как есть, Юрий Алексеевич? Отойдем в море и будем ложиться дрейфовать…
«Дрейфовать, — машинально отметил Леденев. — Это понятно. Будем дрейфовать… А дрейфить мы не станем. Может быть, Хуан не по той карте вел прокладку? Да нет, разве это возможно?.. А «Дакота» из сорок шестого года? Роберт Нимейер? Ему действительно на вид не больше тридцати. И о войне он говорит, как будто закончилась она в прошлом году…»
Тут на память ему пришла удивительная история, которая произошла с американцем Феликсом Ноблом, яхтсменом-одиночкой. В 1965 году Феликс Нобл участвовал в парусной гонке по маршруту Сан-Франциско — Токио. Когда он находился близ островов Рождества в Тихом океане, то стал вдруг ориентироваться по картам… Индийского океана. Собственная растерянность едва не стоила ему жизни.
«Почему это могло произойти? Как моряк мог совершить такую ошибку?» — подумал Леденев, спускаясь в рубку.
Капитан де ла Гарсиа отводил яхту мористее, чтобы во время дрейфа ее не подогнало к берегу течением, оно наблюдается у входа в Гаванский порт и идет на зюйд-зюйд-вест. Да и ветер был норд-остовой четверти, за ночь как раз и окажешься на берегу.
Тем временем Леденев внимательно рассмотрел карты, по которым Хуан Мигуэл вел прокладку. Нет, все в порядке… Вот карта острова Куба за № 30323, это основная, и несколько путевых — 6152, 6151, 6161… А вот план порта Гавана за номером 4977… Нет, у Вани на штурманском столе полный порядок, не идет он в Гавану по картам островов Фиджи. Да и при чем тут Фиджи? Неужели ты всерьез поверил, что яхту и этот самолет забросило в иное пространство? А если пространство то же самое, если мы двигались во времени… Что тогда? Черт, голова идет кругом…
Леденев поднялся по короткому трапу, подошел к сидевшему в кокпите на ящике левого борта Хуану. Капитан заглушил мотор, убрал паруса, выбросил плавучий якорь, глубины у Гаваны сразу падают до полутора тысяч метров, теперь де ла Гарсиа курил сигару и не переставал всматриваться в такой близкий и такой загадочный берег.
* * *
— Позвонить бы сейчас в Челябинск, — мрачно проговорил Дубинин, — и узнать — на месте ли наша Магнитка…
— Магнитка наверняка на месте, — возразил Леденев, — а вот ответит ли на телефонный вызов Челябинск — сомневаюсь…
— Вы уже нашли место, где есть телефон? — спросил Хуан Мигуэл. — Зачем мы бесследно говорим сейчас? Увлеклись назад…
— В сторону — хотел ты сказать, — заметил Юрий Алексеевич. — Он прав, Виктор Васильевич. Оставьте в покое лоцию, она составлялась в иное время…
— Значит, вы все-таки убеждены в том, что нас перебросило в другую пространственно-временную протяженность?
— В отношении пространственной — не знаю… А вот в остальном… Как видите, все-таки это побережье Кубы. И бухта, где когда-то был или будет город Гавана. Мы уже два дня тщательно обследуем ее берега и убедились, что они более или менее совпадают с очертаниями Гаванского порта.
— Но ведь никаких следов цивилизации! — воскликнул Виктор Васильевич. — Как будто здесь никогда не было людей…
— Может быть, еще не было, — задумчиво проговорил Леденев.
Действительно, никаких следов разумной деятельности удвоившийся экипаж «Паломы» не обнаружил. Берега бухты закрывала буйная растительность, настоящие джунгли, из них доносились странные звуки, отпугивающие людей…
— Эти странные заросли, — задумчиво проговорила Нина. — Ведь Куба — самая безлесная из всех латиноамериканских стран…
— Когда-то на острове была буйная растительность, — возразил Хуан Мигуэл. — Об этом пишет в своем дневнике Кристобаль де Колон, открывший в свое время Кубу. Но кубинские леса вытеснил сахарный тростник. Сейчас мы вновь сажаем леса, исправляем ошибку наших далеких предков.
— Не думаю, — сказал Юрий Алексеевич, — что эти джунгли выросли за время нашего недолгого отсутствия. Во всяком случае, я воздержался бы пока отправляться на берег, чтобы познакомиться с новыми лесами Кубы поближе.
— Вы уверены, Юрий Алексеевич, что это новые леса? — спросил Дубинин.
Леденев пожал плечами, ничего не ответил.
Разведку на суше решили пока отложить. Яхта стояла в трехстах метрах от берега, такое расстояние де ла Гарсиа считал безопасным и все-таки ночью выставлял двух вахтенных сразу.
Американцы рассказ Леденева, переведенный на английский язык капитаном «Паломы», о том, что они попали в гости к жителям 1976 года, а вместе с ними вообще в Неведомое, восприняли по-разному. Спокойный и добродушный негр-бортмеханик привык полагаться во всем на Роберта Нимейера. Джон Полански рассматривал случившееся как забавное недоразумение, которое рано или поздно разрешится, а, впрочем, недурное приключение, сказал он, выпало на их долю. Джеймс Октавиан Рейнолдс перестал коситься на русских, как делал он это с самого начала, и будто бы успокоился даже, принял все как должное, хотя и продолжал оставаться сдержанным, холодным.
Что же касается бывшего командира «Дакоты» КЮ-1746, то Роберт Нимейер отнесся к произошедшему весьма неожиданно: он был взволнован и удовлетворен, даже более того, счастлив.
В годы войны этот храбрый летчик, водивший тяжелые Б-17 через Английский канал, чтобы бомбить военные заводы Германии, получивший два креста «За летные боевые заслуги» и медаль «Пурпурное сердце»[7], испытал тяжелейшее душевное потрясение, когда узнал, что его соединение за одну бомбежку уничтожило в Гамбурге шестьдесят тысяч мирных жителей.
